– А где Лопаткин с его молодцами? – спрашиваю я Савву.
– Внутри, у вторых рамок, – хмуро отвечает он. – По схеме.
«Уважаемый страж, – ласково изрекает двойник, – если мне нельзя войти, то хотя бы позовите кого-то из священников этого храма».
Тут бы остолопу Хоронько воспользоваться моментом – взять паузу, сказать, мол, сейчас позову, ждите в сторонке. Но он возьми и ляпни: «Все священники сейчас заняты».
И тут провокатор в первый раз возвышает голос. Изображая праведное изумление, он обращается уже не только к охранникам, но и к толпе: «Что же это за храм и что за священники, у которых нет времени на паству?»
«Прошу отойти и не мешать!» – Хоронько начинает плечом теснить двойника, но лишь разворачивает его лицом к толпе. «Братья и сестры! – Провокатор простирает руки над головами. – Взываю к вам! Обратимся вместе к бдительным стражам этого храма! Как о милости прошу – всего лишь войти и помолиться нашему небесному отцу!..»
Ах выродок! К отцу он пришел!..
В следующую секунду кадр перекашивается, мечется – снимающего отталкивают в сторону. Появляется спина бритоголового детины в кожанке. Обеими руками он вцепляется в хитон двойника и тащит его из толпы. Камера пытается поспеть за ними. В кадр влетают еще несколько парней в черной коже. В рассыпающейся толпе провокатора валят на гранитные плиты площади, начинают яростно топтать и пинать. Как из-под земли вырастают четверо нацгвардейцев. Ведут себя странно: раскинув руки, раздвигают толпу, словно освобождая место для драки, хотя скорчившийся на земле двойник явно не собирается драться. Еще с полминуты продолжается избиение. Наконец двое гвардейцев хватают ряженого, вздергивают вверх, ставят на ноги и волокут к автобусу без окон, расписанному хохлатыми нацгвардейскими орлами. Камера снова дергается и застывает на куполах XXC, горящих золотом под темно-серым небом.
Видео заканчивается и возвращается к начальному кадру, где на фоне лица двойника топорщится острым шрифтом заголовок: «Человека не пустили в храм Христа Спасителя, избили и арестовали только за то, что он похож на Иисуса Христа».
Гнев вспучивается во мне как изжога. Представляю миллионы глаз, сосущих, смакующих, хлебающих эти кадры из смрадно кипящего ими интернета. Мучительно осознаю бессилие остановить, прекратить, выжечь эту бесовщину. И не только эту, а вообще всю ненависть, все глумление, со всех сторон накатывающие на Церковь… Даже те, кто поставлен нас защищать, смотрят на нас, как… Как на какую-то бутафорию, непонятно кому и зачем нужную. Пренебрегают, предают. Почему не смогли пресечь эту провокацию? Почему на пути этого ряженого не встал кто-то умный и опытный, кто повел бы себя не так грубо и глупо?.. Потому что умные и опытные работают с другими и на других уровнях. А мне достаются Хоронько и Лопаткины… Но если… Если все еще сложнее и гаже? Если провокацию готовили не извне, а
– Собственное расследование, – говорю я Савве. – И срочно. Артемия с его ребятами привлеки. Но больше никого… А что известно про это хулиганье, которое на ряженого налетело?
– Организация. Называют себя православным батальоном «Скрепы».
«Скрепы»… Мрачная догадка об истоках провокации перерастает в уверенность. Уж больно это похоже на почерк нашего расчудесного владыки Григория.
– О расследовании докладывать ежедневно. Особо проверить, не связаны ли эти парабаланы[21] с владыкой Григорием.
Савва смотрит непонимающе.
– Простите, Владыко, кто не связан?..
– Савва, чадо разлюбезное! – Мой гнев все-таки вырывается наружу: – Ты вообще чему-нибудь учился в академии или только у ректора келейничал?
Ефрем быстро передает Савве телефон. Понимаю, что он успел найти в интернете что-то про парабаланов. Савва испуганно читает с экрана, как школяр, которому кинули шпаргалку. Едва сдерживаюсь, чтобы не выбить телефон у него из рук.
– Убери! Хватит просвещаться!.. Чада любезные, умственно девственные… – Я стараюсь успокоиться. В конце концов, эти двое не виноваты. – Так. Еще одно важно: в чем собираются обвинить этого провокатора?
– Организация беспорядков, оскорбление чувств верующих, – мямлит Савва.
– Что?! Совсем ополоумели? Хотите новый заголовок: «РПЦ уже оскорбляет сам вид Иисуса Христа»?! О, Господи!..
Поясницу опять пронзает боль. Я сползаю ниже, чтобы занять лежачее положение.
Вспоминаю еще одну деталь.
– А что известно про эту шерсть у него в сумке? Зачем она ему была нужна?
Савва морщит лоб, пытается вспомнить что-то про шерсть. Наконец вскидывается:
– Да, Владыко! В полицейском протоколе было, что он вытирал ею кровь и клал обратно в сумку. А когда спросили зачем, сказал, что хочет использовать окровавленную овечью шерсть в своей новой скульптуре.
– Шерсть? В скульптуре? – переспрашиваю я.
– Да, Владыко. Так он сказал.
– Сумасшедший, – говорю я. – Вот и направление для работы с ним.
За окном проплывает створка кованых ворот, висящая на массивном кирпичном пилоне. Похоже, приехали.
– Ох, Савва, – вздыхаю я. – Хочу быть Чуркиным.
– Что, Владыко? – опять не понимает Савва.
