Элан ещё не до конца верил в услышанное. Выдавать нужду за доблесть — дело не из благих. Ведь столь серьёзное продление контакта — шаг абсолютно вынужденный, но рекорд оставался рекордом, особенно учитывая их вполне сносное состояние. Якорь сильно замедлил выход из Реки, но сделал его менее травматичным для психики — это уже факт, и факт, имеющий решающее значение!
Парень вздрогнул, поняв и ещё кое-что важное: родители уже должны вернуться из испытательного полёта! А ведь дал слово позвонить, как только сможет! Он принялся судорожно шарить по тумбочке, стоящей у кровати, не находя в ящиках того, что искал. Ольга, поняв его намерение, тут же подошла и, прервав безуспешные поиски, подала телефон.
Элан трясущимися пальцами набрал абонента, секунду поразмыслив, кому позвонить первому, решил — отцу, он крепкий малый. Несмотря на поздний час, была практически середина ночи, вызов приняли тут же.
— Здравствуй, батя, — голос предательски дрожал.
— С возвращением, сынок.
С головой всё же происходили странные вещи. Вроде говоришь в трубку, а ответ слышится не только из неё. Парень помотал головой, но в следующий миг резко повернулся, выронив телефон от неожиданности — все трое, отец, мать и дед, стояли в дверях. На лицах улыбки, в глазах слёзы радости.
После секундного замешательства эволэк сделал попытку встать, это даже почти получилось — его подхватили сильные мужские руки, не дав упасть, и следующие минуты не удержались в памяти… Его жали в объятиях, что-то беспрестанно говорили, а он только мычал как бычок, от нахлынувших чувств заплетался язык. Плакали, не стесняясь, все. Ханнеле тоже попала в оборот, будто была родной дочерью, и Екатерина Вячеславовна ей материнского тепла подарила не меньше, чем собственному сыну (Элан и не заметил, как их усадили на одну кровать).
Постепенно разум стал вырывать из сумятицы отдельные фразы.
— Ну, внучата, — и дед говорил обо всех, также не деля детей на своих и чужих, — вы и перепугали нас, стариков! Уже было подумали, что и не вернётесь вовсе.
Девушка ответила честно:
— Там очень хорошо, — она говорила сквозь слёзы, — ветер, крылья за спиной… А тут?..
Это безумно тяжело — помнить сразу несколько жизней, ярких, незабываемых, ни один эволэк и злейшему врагу не пожелает такой муки. Помнить всё. Просыпаться каждое утро в сладостном ожидании нового полёта, чувствовать, как расправляются огромные сильные крылья, ловя потоки свежего утреннего ветра. По одному только запаху знать, откуда пришли облака: с Севера или Юга, с моря, или они уже проделали долгий путь над сушей, коснулись ли невесомые громады на своём пути гор, впитав запахи лесов, альпийский лугов, холод льда, что сковал вершины, или скользили над полями, принеся с собой дух некошеных хлебов. Тебя переполняет радость — наступил новый день, и ты готов отправиться хоть за тридевять земель, и везде тебя ждут необъятные просторы, невероятная, пьянящая свобода…
А в следующую секунду твои мышцы сводит судорога, и ты обнаруживаешь под собой вместо ставшей привычной скалы, давшей ночлег и опору, пропитавшуюся за ночь собственной вонью смятую постель. В мозг будто какой-то садист вколачивает один гвоздь за другим, тебя тошнит, от подушки пахнет желчью так, что выворачивает наизнанку снова и снова, хотя уже просто нечем рвать. Тебя трясёт, как в лихорадке, да тебя и так лихорадит! Каждое движение — адская боль, не дающая забыть, как ты жалок и беспомощен в реальности…
В учебниках это мягко и тактично описывается как период реабилитации. Элан усмехнулся. В этой паре слов нет и тени душевных страдании, через которые приходится пройти, чтобы однажды замириться с самим собой, сказать себе: всё хорошо, тебе есть ради чего жить дальше, и может, в следующей жизни, Небеса сжалятся и подарят тебе новые крылья, взамен тех, что ты оставил в Великой Реке…
Элан и Ханнеле рыдали друг у друга на плечах, а родня успокаивала, как могла, убитых горем детей…
* * *
Пациенты усиленно притворялись спящими. Дыхание ровное, мышцы расслаблены. Они уже почти не болят, да и кости не ломит как прежде — время медленно, но залечивает раны, да и врачи не дремлют. Они специально отказываются принимать обезболивающие препараты днём, ведь нельзя колоть всё время, зато ночью наступает сладостная минута, когда боль отступает, и уставший от дневных мук разум стремительно проваливается в сон.
Как хочется спать! Сквозь одолевающую дрёму, как сквозь вуаль, видишь медиков, что-то записывающих в толстые тома историй болезни двух человек, а потом почти неслышно удаляющихся из палаты, потушив свет. Предательская тишина и тьма, нарушаемые только шёпотом кондиционированного воздуха да неяркими точками лампочек аппаратуры, как змий-искуситель нашёптывают на ухо колыбельную. Сознание каждую секунду уплывает, не желая бороться ни за что на свете, требуя покоя.
