Лесавесима вернулась из долгих странствий в привычное тело на пять дней раньше своего папани, и приковыляла к Элану в палату сразу, как того привезли после нашумевшего «побега». Чувствовала она себя уже куда как лучше, но всё ещё с немалым трудом управлялась собственными конечностями – как ни старалась Хельга гнать моторику лисиц через её тело, но многие элементарные движения напрочь забылись за долгие пять с половиной месяцев отсутствия души и разума летуньи.
Они лежали в обнимку. Дочурка жалась к своему папане, а тот, зарывшись лицом и пальцами в пух, млел от тепла. Они грели друг другу тела и души, то уплывали в сон, то снова возвращались в бренный мир, наполненный ужасным самочувствием и резкими, до тошноты, запахами лекарств.
Первая встреча наяву. Они не плакали от счастья, и не сходили с ума от радости – в Эфирном мире их долго не разлучала судьба, они почти всё время были вместе. А ни он, ни она, уже не делили жизни на части. И там, и тут, они были счастливы, хоть и много нового впитали в себя в течениях Реки, решившись на кардинальный поворот, изведав странный вкус жизни в незнакомой оболочке.
Летунья никак не могла избавиться от памяти о своём непривычном облике, истаявшем в Океанесе. После первого погружения всегда очень сложно вернуть контроль назад, ведь разум не сразу принимает факт своего возвращения в «старую» физическую оболочку. Уже почти неделя прошла, а даже ходьба даётся с немалым трудом, не говоря уже о полёте. Даже вернувшаяся ещё раньше большая сестра только начинала тренировки по восстановлению мышц…
Серая молния жаловалась не переставая, а Элан терпеливо слушал её беззвучные упрёки.
Эволэк гладил своему дитю шею, успокаивая крылатую красавицу.
Он звал её с собой, в царство сна. Там почти так же хорошо, как и в Океанесе, можно забыть о тревогах и снова подняться в небеса. Один сон на двоих, одна душа, и одна дорога, зовущая в полёт…
Из приятного забытья, погасившего массу не самых прекрасных ощущений, вырвала чреда сменяющих друг друга запахов.
Элан сначала не реагировал на тревожные сигналы колокольчика, что посылало ему обоняние – открыв раз, другой, глаза он убеждался, что в палате кроме него никого нет. Лесавесима уже давно ушла на тренажёры, Афалию с час назад увезли на процедуры, а он просто лежал, то проваливаясь в короткий сон, то снова возвращаясь к жизни.
Основным катализатором этих возвращений и был запах, точнее запахи. Одни истончались, другие приходили им на смену, но какой-то знакомый никак не желал уходить. Эволэк готов был поклясться, что прекрасно его знает, хотя раньше он не жалил нос так сильно. Аромат цветов и свежей кожи, избавившейся от пота за прошедший долгий день, непередаваемая чистота бессчётных литров горной воды, что щедро омывали стройное и красивое тело, а потом волны восторга и самолюбования: ну разве я ни прелесть?!
– Амма! – собственный голос было не узнать.
Он стал другим, очень мелодичный, но всё же разум после первого сомнения принял всё как есть – это твой голос.
Дверь в реанимационную палату тут же открылась, и телесное воплощение электронной бестии тут же сунуло голову в проём:
– Чего?
Он узнал таки этот запах, и не ошибся, хотя ещё не задавался простым вопросом: что должно было случиться с его обонянием, чтобы почувствовать, и правильно распознать, что ещё более важно, объект, находящийся за плотно закрытой дверью.
– Ты что опять устроила? – Элан приподнялся на локти, уже понимая причину постоянной смены флюидов.
Реанимация была отгорожена от небольшого зала зеркалом. Тёмное со стороны палаты, дабы не тревожить пациентов, оно было прозрачным с другой стороны, чтобы медперсонал мог наблюдать за больными круглосуточно, но при этом не тревожить их без надобности шатанием взад-вперёд через дверь.
