«Говоря о начале войны, – писал К. Симонов, – невозможно уклониться от оценки масштабов той огромной личной ответственности, которую нес Сталин за все происшедшее. Масштабы ответственности соответствуют масштабам власти. Он с непостижимым упорством не желал считаться с важнейшими донесениями разведчиков. Главная его вина перед страной в том, что он создал гибельную атмосферу, когда десятки вполне компетентных людей, располагающие неопровержимыми документальными данными, не располагали возможностью доказать главе государства масштаб опасности и не располагали правами для того, чтобы принять достаточные меры к ее предотвращению».
«Какой она была эта война, теперь все знают. Но, осуществи Сталин заранее хотя бы ряд необходимых мер, о которых его просили генералы и разведчики, кровавая война была бы совершенно иной: более короткой и менее жертвенной. Даже если бы за неделю до нападения вермахта войска СССР были приведены в состояние полной боевой готовности, заняли заранее намеченные районы и позиции для обороны, удар гитлеровской машины был бы в решающей степени амортизирован. Может, и попятились бы советские войска на 100–150 километров в глубь своей территории, но никогда бы оккупантам не бывать ни в окрестностях Москвы и тем более на Волге».
Дочь Сталина Светлана так написала об этом периоде жизни своего отца: «Он не мог предположить и предвидеть, что пакт 1939 года, который он считал своим детищем и результатом его великой хитрости, будет нарушен врагом, более хитрым, чем он сам. Это и была основная причина его депрессии в начале войны. Это было его огромной политической ошибкой. Но он никогда не признавал своих ошибок. Он всегда находил других виновных».
Через месяц после начала войны первым из советских военачальников расстреляли Героя Советского Союза генерала Дмитрия Григорьевича Павлова и его командиров, которые руководили Западным фронтом. По заведенной традиции их били до тех пор, пока они ни признались в военном заговоре против Сталина. В своем последнем слове на скоротечном суде генерал заявил: «Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне». Поскребышеву Сталин сказал: «Я одобряю приговор, но скажи Ульриху, пускай он выбросит весь этот хлам о “заговоре”. Никаких апелляций. Потом сообщите обо всем фронтам».
Сталин стал прежним Сталиным. В сентябре и октябре он приказал расстрелять 170 политических заключенных, уцелевших в ходе судебных процессов 30-х годов, и без суда 4 генералов. Репрессивная машина потом не останавливалась до конца войны. Как считает Дмитрий Волкогонов: «В минувшей войне военные репрессии по отношению к собственным военнослужащим явились террористическим способом компенсации Сталиным своих крупных и непростительных стратегических ошибок в политической и военной областях».
