Остаться в составе России автоматически означало бы признать большевистскую власть в Финляндии, поэтому буржуазные депутаты парламента считали независимость единственной альтернативой этому. Отделение Финляндии было непосредственным следствием большевистской революции: это было бегством из руин России. 6 декабря 1917 г. парламент небольшим большинством голосов провозгласил Финляндию независимой11.
Независимость устраивала и социал-демократов, которые хотели на время сохранить поддержку русских большевиков для своих внутриполитических целей. Хотя ранее было отмечено, что финские социал-демократы стремились к «национальному народовластию», не стоит забывать, что интернационализм также был в цене. Но важнее интернационализма была все же классовая борьба, которая составляла ядро всего рабочего движения.
В конце 1917 г. классовую борьбу в социал-демократических кругах Финляндии стали понимать более конкретно как возможность свергнуть буржуев силой и перейти к социалистической политике. Как уже отмечалось, это была совершенно новая идея, которая с трудом сочеталась с каутско-ортодоксальными социал-демократическими традициями Финляндии которые, однако, предполагали, что социалистическая революция может произойти только в индустриальной развитой стране. Финляндия же, как и Россия, была преимущественно аграрной страной, несмотря на то, что там на выборах 1916 г социал-демократы впервые в мире получили абсолютное большинство. Гражданская война в Финляндии, конечно же, не соответствовала никаким критериям марксистской классовой борьбы, но так же, как и в России, там предполагали, что «чистка» может принести хорошие результаты, если она будет достаточно радикальной.
Если рассматривать войну 1918 г. под углом внешнего и национального, то это следует делать с разных позиций. Если учитывать лишь то, кто сражался на фронтах — и особенно брать во внимание их количество, — то этот конфликт носит чисто национальный характер. Если же посмотреть с точки зрения того, где возникли предпосылки для него, только ли в Финляндии или же тут имелось и русское влияние, то следует признать, что русский большевизм, и особенно октябрьский большевистский переворот в России, были непременным условием гражданской войны 1918 г. в Финляндии, sine qua non12.
Красные финны не смогли бы начать свою войну без оружия, полученного у русских. Они также не смогли бы и надеяться, что удержат власть без поддержки большевистского правительства, и, вероятнее всего, им даже не пришло бы в голову начать вооруженное восстание, если бы буржуазная власть в России не была бы свергнута.
Старая финская историография много потрудилась над изучением социальных пороков Финляндии, обострение которых, в соответствии с тогдашним мышлением, естественно и неизбежно привело бы к революции.
Что же касается трактовки, то явления, подобные восстанию 1918 г. и гражданской войне, нельзя объяснять лишь социальной историей, исключив политическую историю.
Это же относится и к возникновению русофобии и ее росту в Финляндии в период между мировыми войнами.
По мнению Матти Клинге, русофобия в Финляндии является импортным продуктом, пришедшим с запада через Швецию; он считает, что ее значение резко выросло после событий 1918 г. С точки зрения Оути Каремаа, речь идет о «расистской» ненависти, переломный момент в развитии которой наступил осенью 1917 г. и которую нельзя связывать просто с событиями 1918 г. Различия во мнениях исследователей по этому поводу можно, в конечном итоге, считать довольно незначительными.
По их общему мнению, зарождение русофобии относится к тому же периоду, что и отделение Финляндии. Это не значит, что само явление не существовало бы раньше. Как показывают работы Кари Таркиайнена, она довольно ощутимо проявлялась еще в XVI–XVIII вв. Но все же можно согласиться с Матти Клинге и заключить, что в 1809–1899 гг. если она и существовала, то роль ее была невелика.
В период между мировыми войнами русофобия была уже совершенно иной. Речь шла не о скрытом скрежетании зубами или об отчуждении — теперь это было настоящим программным догматом, который определенные радикальные круги хотели превратить в гражданскую веру.
Данную нетерпимость иногда пытаются называть «расистской», как это делает Оути Каремаа. Но это является уже смешением понятий, хотя понятие «расизм» в Финляндии 1990-х гг., возможно, послужило бы идее осуждения этой нетерпимости. И действительно, отношение ко всему русскому было пренебрежительным и определялось иногда даже расовым подходом, что, конечно же, было абсурдным, так как русские и финны, судя по всему, состоят в очень близком генетическом родстве. Сейчас в Финляндии очень увлечены идеей о том, что в финнах якобы много «западной» крови, но достаточно только оглядеться на улице, чтобы убедиться, что русская и финская физиономии намного ближе друг другу, чем, например, финская и немецкая.
