Ни один из этих методов не перерос в открытое политическое противостояние. Рабочие были озабочены проблемами пропитания, зарплат и темпов работы. Некоторый элемент гибкости на уровне одного конкретного предприятия открывал возможности развеять воинственность и способствовать большему чувству единения и приспособления. В одном из регулярных «Вестей из Германии», выпускавшихся социал-демократами, находившимися в изгнании в Праге, сообщалось о том, что «большая часть трудящихся, приняв систему, пришли к убеждению, что в обмен на свободу они могут получить безопасность»57. Социалисты в изгнании наблюдали за тем, как германские рабочие стремительно деполитизировались. «Автоматизм, с которым заводские и фабричные рабочие принимали все происходящее, просто пугает», – говорилось в другом сообщении из Саксонии; «политическая индифферентность пролетариата достигла пугающих размеров…», – сообщалось в 1936 году58. Эти выводы в точности совпадали с заключением, сделанным гестапо за год до этого: «Число [рабочих], поддерживающих Гитлера и его идеи, неуклонно растет…»59. Обе стороны имели тенденцию преувеличивать предшествовавший уровень политического активизма. Большинство германских рабочих в 1932 году не были членами профсоюзов; миллионы рабочих не голосовали и никогда не были активными участниками социалистического движения. Перейдя в национал-социализм, они оставались энтузиастами или умеренно симпатизирующими либо индифферентными, но это не вовлекло их в политическую деятельность в большей степени, чем прежде. Бывшие социалисты и коммунисты, лишенные теперь каких-либо безопасных средств защиты своих интересов, в большинстве своем оставили политику и вступили в некий компромисс с новым порядком. Рабочие стали наиболее быстро растущей группой, среди тех, кто вступал в партию в течение всего периода конца 1930-х годов и войны60.
У советских рабочих было еще меньше опыта политического активизма, чем у германских. Подавляющее большинство новых молодых рабочих, пополнивших рабочую силу после 1929 года, были знакомы только с коммунистической партией. Немногочисленные группы рабочих, флиртовавших с троцкизмом или оставшихся лояльными по отношению к старым идеям меньшевистской демократии, были жестоко репрессированы в 1930-х годах. Характер советских трудовых ресурсов сформировался под влиянием крайней необходимости в них вследствие выполнения программы промышленного и городского строительства. Многие из новых городов имели очень скудные ресурсы и были практически опустошены; советские рабочие проводили свое свободное время и тратили энергию, пытаясь придать более четкие формы и направление деятельности своим местным сообществам, и этого можно было достичь только посредством партийного руководства. Свидетельства упорствующего инакомыслия, выражавшегося в несоблюдении дисциплины, ворчании, а временами и насилии, относились режимом к мнимым политическим «врагам» – саботажникам, диверсантам, уголовникам. Им противопоставлялись бесконечные обещания утопического завтра. Постепенная стабилизация новых городских и промышленных сообществ создавала, как и в Германии, сильное чувство единения, способное ликвидировать любую широко распространенную политическую угрозу со стороны работников наемного труда, чьи возможности установления, координации и демонстрации политической оппозиции, а не отдельных случаев инакомыслия были окончательно ликвидированы.
