Подъем общенародного немецкого милитаризма происходил более откровенно и автономно по сравнению с тем, что было в Советском Союзе. Хотя в Веймарской Германии и наблюдались пацифистские движения, а среди немецкого художественного авангарда существовало сильное отвержение войны (хотя и не насилия), миллионы немцев сохранили в себе опыт войны как общую идентичность, проявляющуюся в чувстве товарищества и жертвенности среди распадающегося мира. Многие из них пришли к принятию более опасного утверждения, характерного для поколения радикальных консервативных интеллектуалов, заключающегося в том, что война была как естественным, так и единственным по-настоящему подлинным человеческим опытом. «Вначале была война», – писал главный философ консервативного бунта Освальд Шпенглер60. Писатели, следовавшие за Шпенглером, издевались над фаталистическим, нигилистическим восприятием примитивного человеческого стремления проверить себя в сражении. Они восхваляли идею жизни как грубой, откровенной борьбы; в их понимании насилие в сражении представляло собой сублимированное выражение человеческой воли. «Мы – не буржуазия, мы сыновья войны и гражданских битв, – писал Эрнст Юнгер, обличая новую республиканскую эру, – и только тогда, когда этот зрелищный круговорот потерь будет сметен, в нас сможет раскрыться то, что естественно, первично, воистину дико, примитивно в своей речи…». Вильгельм фон Шрамм тосковал по войне – «торжественной, возвышенной и кровавой игре», которая со дня сотворения мира «ковала мужчин из людей»61. Хотя здесь есть возможность преувеличить влияние многих других радикальных националистов, подобных Юнгеру или фон Шрамму, которые мечтали о войне как о средстве очищения духа, но нет сомнений в том, что Германия накануне прихода Гитлера была одержима идеей войны и военной жизни. В 1920-х годах миллионы немцев добровольно носили военную форму. На одну книгу о мире в начале 1930-х годов приходилось двадцать книг о войне62. За четыре года до того, как Гитлер стал канцлером Германии, политика скатилась до дикой волны насилия, продолжавшейся до самого момента консолидации диктатуры в 1934 году. Распространенный милитаризм играл на коллективной экзальтации войны и насилия как инструмента национального возмездия.
Милитаризм не был изобретением обеих диктатур, однако он использовался самым широким образом при Сталине и Гитлере в различных культурных и социальных контекстах. Советская культура 1930-х годов была насквозь пропитана образами и темами, навеянными воспоминаниями о гражданской войне и идеей самопожертвования на полях сражений за революцию. «Последний, решительный…», пьеса Всеволода Вишневского, в начале 1930-х годов шла на сценах театров на протяжении нескольких сезонов. В последней сцене спектакля показано, как группа из 27 красноармейцев и краснофлотцев защищает границу против империалистических врагов. Театр наполняется грохотом артиллерии и звуками пулеметного огня; 26 из 27 падают навзничь. Единственный выживший, едва держась на ногах, подходит к доске, на которой выводит – «162 000 000 минус 27, остается 161 999 973» и тоже погибает. Затем на сцену выходит человек и командирским голосом вопрошает: «Кто из зрителей сейчас находится в армии?» Встают несколько человек. После этого он выкрикивает: «Кто в резерве?» Гораздо больше людей встают. Наконец он спрашивает: «Кто будет защищать Советский Союз?». Все остальные встают по стойке смирно. Мощный голос произносит: «Представление окончено. Продолжение на фронте!»63
