Воздействие, оказанное усиленным партийным идеологическим убеждением, возможно способствовало укреплению морали, однако сообщения с фронтов говорят о том, что многие солдаты продолжали воевать из страха перед советским вторжением на их родину и страха за свое выживание. Гюнтер Кошоррек заметил в своем дневнике 26 июля 1944 года, когда его часть отступала по территории Польши в направлении к Рейху, что немецкие солдаты «воюют только из чувства долга, которое вдалбливали в них… все большее и большее число из них просто бредут вперед без всякого рвения». Несколько дней спустя дух Кошоррека «опустился до нуля», поскольку он, наконец-то, осознал, «что наши лидеры больше ни на что не способны…»151 Армейские цензоры уже не обнаруживали в письмах с фронта даже веры в Гитлера. Из 38 000 писем, отправленных в течение сентября 1944 года солдатами 14-ой армии, только 2 % демонстрировали веру в фюрера, и только 5 % – веру в перспективу конечной победы152. Так же, как и в Советском Союзе на начальных этапах плана «Барбаросса», службы безопасности начали применять усиленные методы террора для того, чтобы удерживать солдат на боевых позициях, тогда как партийные энтузиасты выслеживали признаки нелояльности или трусости и малодушие среди офицерского корпуса. Все возрастающую роль стали играть войска СС. В июле 1944 года Гиммлер был назначен командовать армией резерва, организацией, занимавшейся формированием пополнения и его обучением. Войска СС сражались с нарастающим зверством и нигилистическим презрением к противнику и к регулярной, менее нацифицированной, германской армии, с которой они воевали бок о бок. В марте 1945 года Кошорек, все еще находясь на фронте, будучи раненным семь раз, признался в своем дневнике, что он больше не верит ни в какую пропаганду, но не осмеливается высказывать в открытую свои взгляды из-за военной полиции, которая «сразу же грубо расстреляет диссидента, или даже повесит его публично…»153 1 мая до него дошла весть о самоубийстве Гитлера. Он и его товарищи «были шокированы тем, что их гордый лидер решил увильнуть от ответственности», но «через пару часов о нем просто забыли»154.
Усилия, направленные на то, чтобы заставить немецких солдат воевать, подчеркивают важное различие в морали двух воюющих сторон, советской и германской, которые в своей самой простой форме вытекают из различий между агрессивной и оборонительной войной. Этот контраст был с самого начала оценен советскими лидерами и безжалостно эксплуатировался для того, чтобы сохранять боеспособность советского общества. В своей речи в ноябре 1941 года в Москве Сталин говорил о том, что «мораль нашей армии выше морали немецкой, так как наша армия защищает свою страну против иностранных захватчиков и верит в правоту своего дела». «Напротив, – продолжал он, – германская армия ведет захватническую войну», которая создает моральное мировоззрение «профессиональных грабителей» и неумолимо ведет к «разложению германской армии»155. Советская пропаганда военного времени обыгрывала тему защиты Советской родины и напоминала об исторических сражениях для защиты России, и эти взгляды во многих случаях принимались и впитывались советскими солдатами и рабочими156. Когда наступление немцев на Сталинград вызвало все нарастающую панику на юге России, Сталин издал исторический приказ № 227 «Ни шагу назад», обещавший суровую кару любому командиру или комиссару, который отдаст приказ к несанкционированному отступлению, и убеждавший солдат «сражаться за нашу землю и спасти свою Родину…»157 Были созданы особые сдерживающие соединения [заградительные отряды], как части войск безопасности, чтобы воспрепятствовать бегству солдат с линии фронта. Нарушение долга влекло за собой риск расстрела, и как подсчитано, за время войны к смерти были приговорены предположительно 158 000 советских солдат. За менее тяжкие преступления полагалось тюремное заключение или служба в штрафных батальонах; 442 000 солдат прошли через эти батальоны, а 436 000 были приговорены к, обычно кратким, срокам тюремного заключения158.
