Первого сентября 1939 года нацистская Германия атаковала Польшу. Началась Вторая мировая война. Советские войска, в свою очередь, перешли 17 сентября советско-польскую границу и продвинулись вглубь польской территории приблизительно до «линии Керзона» – русско-польской границы, установленной в 1918 году. Продвинувшись на 200–300 километров на запад, СССР вернул себе территории, утраченные им по Рижскому договору 1920 года и заселенные в основном белорусами и украинцами. Данная акция также отодвинула стратегическую линию, с которой вермахт мог начать наступление на жизненно важные центры Советского Союза.
Двадцать третьего декабря 1989 года Александр Яковлев, возглавлявший комиссию, которой поставили задачу выяснить, опираясь на архивные материалы, в чем заключалась логика данного пакта, пришел к выводу, что это было «необходимое зло».
И в самом деле, подписав пакт с Гитлером (этот пакт был шедевром так называемой «реалистической политики», но при этом еще и верхом цинизма), Сталин надеялся оттянуть на полтора – а то и два – года начало столкновения с Германией. В 1939 году СССР, несомненно, был подготовлен к войне намного хуже, чем в 1941. Сталину доложили, что Гитлер хочет обеспечить немцам «жизненное пространство» и поэтому планирует захватить Украину – первый рубеж в его продвижении на восток. Договор, подписанный 28 сентября 1939 года, отнимал у Гитлера возможность реализовать этот свой замысел. Кроме того, вышеупомянутый пакт помог Сталину избежать агрессии со стороны Японии. Японцам пришлось изменить свои планы и отложить на неопределенный срок нападение на Советский Союз. Германским военным командованием этот пакт был воспринят как предательство Гитлера по отношению к интересам Третьего рейха[339].
В ночь на 22 июня 1941 года Германия все-таки начала осуществление своего плана нападения на СССР – плана «Барбаросса»: армии Третьего рейха вторглись на территорию Советского Союза без объявления войны.
Для правительства СССР нападение Германии именно в этот момент стало неожиданностью. «Я знал, что война скоро начнется, но я думал, что мне удастся выиграть месяцев шесть или около этого», – признался Сталин в августе 1942 года Черчиллю, упрекнувшему его за то, что он проигнорировал его, Черчилля, слова, когда он в апреле 1941 года предупредил Сталина о надвигающемся нападении Германии.
И в самом деле, пытаясь отсрочить столкновение с Германией, Сталин проявлял пассивность, чтобы не побуждать Гитлера ускорить дату нападения на СССР. Он до самого последнего момента отказывался объявлять тревогу, пытаясь избежать «провокаций». Когда же он наконец-таки подписал приказ о начале военных действий, тот поступил в дислоцировавшиеся возле границы войска уже после того, как немцы вторглись на советскую территорию[340].
Разгром и отступление Красной Армии в первые месяцы войны породили две легенды: первую – о том, что Сталин наивно поверил Гитлеру; вторую – о том, что Сталин в первые дни после начала вторжения немецких войск на территорию СССР впал в отчаяние. Молотов – с уверенностью человека, долго бывшего очевидцем важных исторических событий, отверг эти домыслы: «Сталин поверил Гитлеру? Он своим-то далеко не всем доверял! И были на то основания. Гитлер обманул Сталина? Но в результате этого обмана он вынужден был отравиться, а Сталин стал во главе половины земного шара!»[341]
В предвидении войны, которую Сталин считал неизбежной, но начало которой он надеялся максимально оттянуть, он стал 6 мая 1941 года Председателем Совнаркома. Это был его первый официальный государственный пост. Ночное нападение Германии на СССР ошеломило политических и военных руководителей Советского Союза. Сталина – тоже. Однако он, отнюдь не впадая в отчаяние, решительно взялся за дело. В два часа ночи все члены Политбюро собрались у него в Кремле. Между двумя и тремя часами ночи, когда Шуленбург явился к Молотову, чтобы сообщить ему о начале войны, Сталин и Молотов немедленно составили обращение к народу, которое Молотов затем зачитал по радио в полдень 22 июня. Сталин же выступил по радио лишь 3 июля. Ему потребовалось несколько дней промедления для того, чтобы суметь оценить ситуацию во всей ее сложности и подыскать слова, необходимые для объявления всеобщей мобилизации. Речь, с которой он выступил по радио, свидетельствовала о его окончательной трансформации из революционера в государственного деятеля.
