Сталину уже было известно о смерти сына. Среди тех, кто сообщил ему о судьбе Якова, фигурировал король Бельгии Леопольд. Сталин сообщил своей дочери об этой трагической новости летом 1945 года: «Яшу расстреляли немцы. Я получил письмо от бельгийского офицера, принца что ли, с соболезнованием, – он был очевидцем… Их всех освободили американцы…» «Ему было тяжко, – вспоминала Светлана, – он не хотел долго задерживаться на этой теме»[350].
Если Сталин довольно быстро примирился с мыслью, что его старший сын погиб (хотя он и говорил с горечью, что гитлеровские варвары заставили его страдать всю оставшуюся жизнь), то жена Якова – в соответствии со старой русской традицией, согласно которой можно надеяться на возвращение умершего где-то далеко или пропавшего без вести человека до тех пор, пока кто-нибудь из заслуживающих доверия людей не сообщит, что видел его труп, – до конца своей жизни верила, что ее муж просто предпочел не возвращаться на Родину и начал за границей новую жизнь. Несколько человек, встречавшихся с ней после войны, подкрепили этот миф всевозможными рассказами о том, что Яков и в самом деле остался жив, и поэтому его родственники верят в это и по сей день[351].
В октябре 1941 года Гитлер начал наступление на Москву. Немцы почти вплотную подошли к советской столице. Правительство страны срочно переехало в Куйбышев. Сталин остался в Москве. Этот образ Сталина, оставшегося в Кремле в ситуации, когда немцы находились уже почти на окраине города, остается в истории наилучшим примером того, как руководитель государства может личным примером повлиять на психологическое состояние народа.
Москва начала пустеть еще летом. Дети, старики, различные высокопоставленные чиновники, деятели науки и культуры – все они уехали. Осенью – а точнее, в один из дней в середине октября – город вдруг охватила неописуемая паника. В продовольственных магазинах выстроились длинные очереди, а некоторые из этих магазинов даже разграбили. К Казанскому вокзалу, с которого поезда уходят на восток, потянулись толпы людей. Милиционерам, чтобы сдержать эти толпы, пришлось перегораживать улицы. Ничто не могло успокоить взволнованных людей. Эта паника длилась весь день. Затем, с заходом солнца, она резко прекратилась. Люди начали расходиться по домам и без вмешательства милиции. По всему городу, доходя до ушей каждого человека, пронесся слух: «Сталин остается в Москве!..»
Сидя на заднем сиденье старенького «паккарда» с откидным верхом, позади своего шофера, Сталин стал разъезжать по улицам города, ведущим к Казанскому вокзалу. Он был очень бледным и, откинувшись на спинку сиденья, приветствовал жестами руки москвичей, на которых его появление действовало одновременно и ошеломляюще, и успокаивающе: если Сталин остается в Москве, то зачем тогда уезжать? Люди стали расходиться по домам: они поняли,
Ближайшие соратники Сталина пытались убедить его уехать, держа наготове специальный поезд и – в аэропорту – четыре самолета (в том числе и его личный самолет). Никто не осмеливался открыто спрашивать его, уедет он из Москвы или нет, а потому попытались узнать косвенно: «Товарищ Сталин, когда отправить из Москвы полк охраны?» «Если будет нужно, я этот полк сам поведу в атаку»[353], – ответил Сталин.
Берия, Маленков и Каганович в конце концов осмелились открыто посоветовать ему перебраться в Куйбышев. Тогда, чтобы всем все стало ясно, Сталин собрал в ночь на 16 октября своих помощников, охранников и своего шофера и сказал им: «Никакой эвакуации не будет, остаемся здесь до победы»[354].
