Каменев предложил собравшимся взглянуть «с точки зрения 1925 г.», в котором Зиновьев и его ленинградцы бросили вызов Москве, «на 1933 г.» и спросить себя, «превращена ли аграрная страна 1925 г. в передовую индустриальную страну 1933 г.». На это, по словам Льва Борисовича, «факты отвечают – да; история отвечает – да; т. Сталин в своем отчете фиксирует – да!»[1542] Тут только не хватало только одного факта. Того, что, разгромив Правых, Сталин использовал программу Троцкого и Зиновьева. По сути дела, позднее чекисты обвинили Каменева в том, в чем в ходе выступления Льва Борисовича на съезде его не мог не заподозрить Сталин: Каменев фактически пропел дифирамбы не «генеральной линии партии» и генсеку, а их с Троцким и Зиновьевым курсу на «сверхцентрализацию». Именно этот курс, добившись победы во всех внутрипартийных баталиях 1923–1928 гг., и проводило в конечном итоге сталинское руководство ВКП(б). Отчасти выступление Каменева походило на выступление Евгения Алексеевича Преображенского, которое было завуалированной «фигой в кармане».
С высокой трибуны «верховного» органа ВКП(б) Лев Борисович декларировал свои собственные обязательства «перед партией»: «Во-первых, помнить всегда как результат опыта, который пришлось пережить мне, помнить и не упускать ни на минуту из сознания, что всякое отступление от генеральной линии партии, чем бы оно ни прикрывалось, является с точки зрения теории отступлением от учения Маркса – Энгельса, Ленина – Сталина; с точки зрения политической – отказом от единственного пути, ведущего к победе коммунизма; с точки зрения интересов трудящихся масс – изменой их кровным интересам» (это не забудет и Сталин); «Второе – помнить и никогда не упускать из сознания, что […] Коммунистическая партия продолжает оставаться боевым отрядом, что поэтому для нас дисциплина и подчинение руководящему центру и воле партии является первым законом. Третье – помнить и не упускать из сознания, что я потерял доверие заслуженно и что завоевать это доверие опять я могу только постоянной будничной работой, на практике показывая полный отказ от всех своих заблуждений […]. И – последнее – помнить и никогда не упускать из сознания, что та эпоха, в которую мы живем, в которую происходит этот съезд, есть новая эпоха в истории мирового коммунистического движения, что она войдет в историю – это несомненно – как эпоха Сталина, так же как предшествующая эпоха вошла в историю под именем эпохи Ленина, и что на каждом из нас, особенно на нас, лежит обязанность всеми мерами, всеми силами, всей энергией противодействовать […] малейшим попыткам в какой бы то ни было степени подорвать этот авторитет»[1543].
В заключение Каменев заявил, что он желает «идти вперед, не таща за собою по библейскому (простите) выражению эту старую шкуру»[1544]. Под аплодисменты собравшихся, большинство из которых вскоре будет расстреляно, «разоружившийся» вождь провозгласил здравицы «нашей социалистической стране», «нашей партии», «нашему вождю и командиру т. Сталину»[1545].
Вопрос только в одном: насколько Каменев был в курсе действий своих бывших сторонников? Весьма вероятно, что не был. Лев Борисович, будучи, в отличие от «литератора» Зиновьева, партийным «практиком», привык нести на себе груз гигантской работы. Ему в общем вполне хватало литературной и научной работы, в том числе руководящей. А вот Зиновьев, который не мог не интриговать, явно был в курсе действий остатков оппозиционных «ленинградцев». Позднее (1935) Зиновьев покажет на «следствии»: во времена XVII съезда ВКП(б) «в центральной группе б[ывших] “зиновьевцев” были и более сильные характеры, чем я»[1546].
Бывший (1922) секретарь Зиновьева Николай Михайлович Маторин, исключенный из ВКП(б) за подпольную деятельность впервые в 1928 г.[1547], показал на допросе 28 мая 1936 г., что в мае 1934 г. с ним вышел на связь И.П. Бакаев. В ходе разговора Н.М. Маторин заявил ему: «…
