Могла насторожить, но лишь крайне небольшую группу лиц, которая получала относительно полную информацию о событиях во власти, продолжавшаяся несколько месяцев ротация высокопоставленных сотрудников МГБ. Смена республиканских министров: в июне — в Грузии; в августе—сентябре — в Армении, на Украине; в феврале — в Латвии. В сентябре — начальника Управления МГБ по Московской области[5]. 15 декабря — арест некогда всесильного Н.С. Власика. Наконец, событие прежде просто невозможное — отстранение в феврале 1952 г. заведующего Особым сектором ЦК, личного секретаря Сталина, А.Н. Поскребышева. Ясно было только одно — все это делалось при прямом участии руководителя созданного после съезда Отдела ЦК по подбору и распределению кадров Н.Н. Шаталина, с довоенной поры соратника Маленкова, и при прямом одобрении самим Маленковым.
Именно это и предвещало неминуемую и очень скорую развязку. И она наступила, но только не так, как, возможно, предполагали участники борьбы за власть, за единоличное лидерство.
Ранним утром 4 марта 1953 г. Московское радио начало передачи как обычно — бой часов Спасской башни Кремля, гимн, последние известия. Однако спустя двадцать минут они прервались, и диктор Юрий Левитан объявил, что скоро будет передано важное сообщение. А ровно в половине седьмого он зачитал «Правительственное сообщение о болезни председателя Совета Министров Союза ССР и секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Иосифа Виссарионовича Сталина». Оно извещало: «В ночь на 2 марта у товарища Сталина, когда он находился в Москве, в своей квартире, произошло кровоизлияние в мозг, захватившее важные для жизни области мозга. Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги. Наступила потеря речи…»[6]
О том же, только более скупо, используя преимущественно медицинские термины, информировал и зачитанный вслед за тем бюллетень о состоянии здоровья вождя. А через два часа жители Москвы и крупнейших городов страны смогли познакомиться с этой, явившейся для них полной неожиданностью новостью еще раз, взяв в руки свежие выпуски центральных, республиканских или областных газет, вышедших в твердо определенные, не менявшиеся вот уже десятилетие сроки.
С этого момента в СССР все внимание было сосредоточено на одном, что тогда казалось советским людям самым важным, решающим. Выживет Сталин или нет? Подталкивало именно к таким размышлениям о трагическом в их восприятии событии и то, что начиная с 15 часов 18 минут, после короткой паузы, Московское радио стало передавать лишь классическую минорную музыку, прерывая ее каждые полчаса только для того, чтобы повторить правительственное сообщение и бюллетень. Все это не могло не усиливать ощущения общей скорби, нарастающей тревоги.
«Сообщение» между тем содержало еще одну, столь же, если не более важную информацию, которой тогда мало кто придал должное значение. «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров Союза ССР, — говорилось в нем, — сознает все значение того факта, что тяжелая болезнь товарища Сталина повлечет за собою более или менее длительное неучастие его в руководящей деятельности. Центральный Комитет и Совет Министров в руководстве партией и страной со всей серьезностью учитывают все обстоятельства, связанные с временным уходом товарища Сталина от руководящей государственной и партийной деятельности…»[7]
Так впервые совершенно открыто было выражено самое главное, что волновало узкое руководство СССР вот уже два года. Более того, столь же недвусмысленно давалось понять, что вне зависимости от того, выживет Сталин или нет, вопрос о власти уже стал предметом обсуждения, и если еще не решен, то ждет своего решения в самое ближайшее время.
Именно такой аспект правительственного сообщения послужил основной темой срочного совещания в Белом доме президента США Дуайта Эйзенхауэра, государственного секретаря Джона Даллеса и прибывшего в тот день в Нью-Йорк с заранее запланированным визитом министра иностранных дел Великобритании Антони Идена[8]. Ту же реакцию на события в Москве проявили и в других столицах ведущих стран мира — в Лондоне, Париже, Риме, Бонне.
Сегодня, при тщательном сопоставлении и анализе всех известных свидетельств очевидцев о начале и развитии болезни у Сталина (к сожалению, более объективные данные, например история болезни, остаются недоступными исследователям), приходится пока соглашаться с ними и признавать, что инсульт у вождя произошел не в ночь на 2 марта, как сообщалось официально, а двенадцатью часами ранее, вечером 1 марта, что, впрочем, не имеет принципиального значения. Однако при этом остается никак не объясненным другое, более важное и значимое: когда же ЦК и Совет Министров, а вернее, члены их высших органов — бюро президиумов начали «учитывать все обстоятельства, связанные с временным уходом» Сталина от руководящей работы?
