В некоторых «показаниях» назывались имена участников правой оппозиции (Рыков, Бухарин, Томский), и Каганович с Ежовым дали совместную телеграмму Сталину в Сочи (20 августа), спрашивая инструкций на этот счет. На следующий день диктатор дал разрешение упоминать на процессе правых, а также еще не разоблаченный «параллельный центр» (Пятаков, Сокольников, Радек). В тот же день в «Известиях» была напечатана статья Радека, который, как бывший сторонник Троцкого, подтвердил самые дикие обвинения в адрес Троцкого, Каменева и Зиновьева, назвав попытки убить советского вождя и связи с гестапо «заговором по восстановлению капитализма в СССР»[2113]. Кроме того, Сталин соизволил вспомнить об опальном поэте Демьяне Бедном, который выступил в «Правде» (21 августа) со стихотворением «Пощады нет!»: «Вот Киров кем убит!.. На Сталина убийц вели!»[2114].
Отпускная переписка Сталина изменилась, свидетельствуя об этих идеях-фикс. Она осталась лаконичной и нередко раздраженной, доходя до откровенных выволочек и почти не содержа никакой личной информации — одни только указания и ответы на инициативы Кагановича (или Молотова). Однако в том, что касается ее содержания, из более чем 140 писем и зашифрованных телеграмм, полученных диктатором или отправленных им за этот отпуск, всего около полудюжины касалось вопросов промышленности, причем в большинстве случаев диктатор только одобрял чужие предложения, никак их не комментируя[2115]. Теперь же в его почту попала также запись выступления Томского, «протоколы» допросов Каменева и черновики протоколов допросов Сокольникова. (Сталин: «Говорил ли он [британским журналистам] о планах убийства советских руководителей? Конечно, нет».) Подобные документы указывали на существование обширного, фантасмагорического заговора, охватывавшего и партийных функционеров, и военных. Бухарин, путешествовавший в Средней Азии по Памиру, поспешно вернулся в Москву, узнал, что диктатор уехал отдыхать, и написал ему письмо, тоже попавшее в отпускную почту Сталина; Бухарин свирепо одобрял все сфабрикованные обвинения, прозвучавшие на процессе, за исключением тех, в которых речь шла о нем самом («Обнимаю тебя, потому что я чист»[2116].). Троцкий, поспешив вернуться в Осло с рыбалки, заявил корреспонденту
Что касается Томского, он застрелился, когда за ним на подмосковную дачу заехал его водитель, чтобы отвезти его на службу в государственное издательство, директором которого он был, и привез утренний номер «Правды» (за 22 августа) с сообщением о начале расследования его контрреволюционной деятельности. Томский оставил предсмертное письмо («Дорогой тов. Сталин!»), в котором выражал отчаяние, в то же время заявляя о своей невиновности и умоляя диктатора, к которому он обращался как к «старому боевому товарищу», не верить клевете Зиновьева. Томский еще раз извинился за вырвавшиеся у него однажды вечером в 1928 году слова о том, что Сталина нужно застрелить. «Не принимай всерьез того, что я тогда сболтнул, — я глубоко в этом раскаивался всегда»[2118]. «Правда» сообщила на следующий день о его самоубийстве, выставив его как признание вины[2119]. В попытке посмертного отмщения, опиравшейся на мерещившиеся Сталину заговоры, Томский ловко объявил начальника НКВД Ягоду одним из правых заговорщиков: жена Томского заявила «по секрету», что именно Ягода «завербовал» его мужа[2120].
Каменев и Сталин знали друг друга более тридцати лет. «Здравствуй, друже! Целую тебя в нос, по-эскимосски, — писал Сталин Каменеву в декабре 1912 года, намекая на их сибирскую ссылку. — Черт меня дери. Скучаю без тебя чертовски. Скучаю — клянусь собакой! Не с кем мне, не с кем по душам поболтать, черт тебя задави»[2121]. Накануне расстрела Каменева Сталин писал Кагановичу, что Каменев через свою жену зондировал французского посла на предмет поддержки возможного троцкистско-зиновьевского правительства. «Я думаю, что Каменев зондировал также английского, германского и американского послов, — добавлял Сталин. — Это значит, что Каменев должен был раскрыть этим иностранцам планы заговора и убийств вождей ВКП [т. е. партии]. Это значит также, что Каменев уже раскрыл им эти планы, ибо иначе иностранцы не стали бы разговаривать с ним о будущем зиновьевско-троцкистском „правительстве“»[2122]. Верил ли этому сам Сталин? Или он пытался оправдать затеянные им политические убийства в глазах Кагановича? На эти вопросы у нас нет ответа.
