Бухарин писал Ворошилову: «Что расстреляли собак — страшно рад…»[2140]. 10 сентября 1936 года «Правда» неожиданно объявила, что прокуратура сняла с Бухарина, как и с Рыкова, все обвинения в связях с террористами[2141]. Однако спустя четыре дня Каганович, докладывая в Сочи о результатах «допросов» Бухарина, Рыкова и Сокольникова, отмечал, что последний — когда-то бывший близким товарищем Кагановича в Нижнем Новгороде и Туркестане — находился в «контакте» с «троцкистско-зиновьевским террористическим центром», и добавлял, что для СССР было бы полезно уничтожить «всех этих крыс»[2142]. Бухарин снова написал Сталину, утверждая, что может «душевно заболеть», что не может «больше жить» в условиях такого напряжения, потому что его жизнь «бессмысленна… вот парадокс: чем больше я преданно, всем сердцем, служу партии, тем хуже мое несчастное положение, и теперь уже почти нет сил бороться с нападками… Я горячо прошу тебя разрешить мне к тебе приехать… Только ты можешь меня вылечить… Если тебе не совсем безразлична моя судьба… прими меня»[2143]. Сталин проигнорировал его мольбы.
Орджоникидзе в начале сентября 1936 года отправился в ежегодный отпуск в Кисловодск. 7 сентября он написал Сталину, что слушал некоторые репортажи о процессе по радио в кабинете у Кагановича. «Их мало было расстрелять, — писал он, — если бы это можно было, их надо было по крайней мере по десять раз расстрелять… Они нанесли партии огромнейший вред, теперь, зная их нравы, не знаешь, кто правду говорит и кто врет, кто друг и кто двурушник. Эту отраву они внесли в нашу партию… Люди не знают, можно верить или нет тому или другому бывшему троцкисту, зиновьевцу». Осудив уже мертвых людей, он подчеркнуто добавлял: «Сильно боюсь армии… Ловкий враг здесь нам может нанести непоправимый удар: начнут наговаривать на людей и этим посеют недоверие в армии. Здесь нужна большая осторожность». Кроме того, Орджоникидзе пытался выгородить своего заместителя Пятакова: «Если арестовывать [его] не будем, давайте пошлем куда-нибудь или же оставим на том же Урале»[2144]. Сталин изгнал Пятакова из ЦК и из партии (9.09) без всяких формальных заседаний. В составленной сотрудниками НКВД описи конфискованного у него имущества значились орден Ленина и партийный билет за № 0000059 — судя по номеру, выданный в числе первых нескольких десятков, что указывало на огромный партийный стаж Пятакова (он был одним из шести лиц, упомянутых в ленинском «Завещании»)[2145]. 11 сентября Сталин ответил Орджоникидзе из Сочи: «1) Пятаков уже арестован. 2) Возможно, что скоро будет арестован Радек. Торошелидзе и Буду [Мдивани] здорово запачканы. Возможно, что они тоже будут арестованы… Привет Зине. И. Сталин»[2146].
В испанской политике Сталин сделал крутой поворот. 29 августа 1936 года Политбюро в соответствии с Соглашением о невмешательстве запретило отправлять в Испанию оружие, боеприпасы и самолеты, и об этом запрете было объявлено в «Правде» (30.08). 2 сентября в телеграмме советскому посольству в Лондоне Литвинов указывал: «Руководствуйтесь нашим отношением к испанским событиям, стремлением всячески затруднить доставку оружия испанским мятежникам и необходимостью строгого контроля над действиями таких стран, как Германия, Италия и Португалия»[2147]. Однако события в Испании развивались стремительно. 4 сентября в Москве показали первые ролики советской кинохроники из Испании, которые вскоре были отправлены в другие крупные города[2148]. В тот же день премьер-министром Испании стал Франсиско Ларго Кабальеро, профсоюзный деятель, глава Социалистической рабочей партии и самый видный из гражданских политиков Испании. Испанская коммунистическая партия получила приглашение войти в состав нового коалиционного правительства Народного фронта (анархисты подобное приглашение отвергли)[2149]. В глазах Москвы ставки повысились. Еще до этого, в начале сентября, Политбюро посредством опроса приступило к одобрению планов по поставкам в Испанию советских промышленных товаров. Однако теперь (06.09.1936) Сталин отправил Кагановичу телеграмму о том, что «хорошо было бы» продать в Мексику 50 советских бомбардировщиков, а также, может быть, 20 тысяч винтовок и 20 миллионов патронов, которые оттуда могли бы быть переправлены в Испанию[2150]. Эта короткая шифровка — отправленная в тот же день, когда Сталин раскритиковал освещение московского процесса над троцкистами в советской прессе, — фактически привела в действие машину советской военной интервенции.
