Сталин поручил выступить на пленуме с главным докладом («О троцкистских и правых антисоветских организациях») Ежову, и во время его инвектив в адрес зиновьевцев и троцкистов кто-то подал реплику: «А Бухарин?». Ежов начал было об этом, но его почти тут же прервал Сталин: «Нужно поговорить о них [т. е. правых]». Подал голос и Берия: «Вот ведь негодяй!». В секретном циркуляре от 29 июля 1936 года Сталин отрицал наличие у троцкистов какой-либо позитивной политической программы, но сейчас он заявил, что левые троцкисты разделяют с правыми «программу» реставрации капитализма[2282]. Бухарин жалобно спросил, как ему защищаться от подобной клеветы. «Ты правда веришь, что у меня может быть что-то общее с этими саботажниками, с этими вредителями, с этими негодяями после тридцати лет в партии? — крикнул он Сталину. — Это просто безумие!» Когда Бухарин указал, что он просто физически не мог присутствовать на приписываемых ему встречах с зиновьевцами и троцкистами, Молотов ответил: «Вы ведете себя как адвокат»[2283].
Когда Ежов назвал «врагом» некоего функционера из наркомата путей сообщения, Сталин, прервав его, уточнил, что обвиняемый был «немецким шпионом — собственно, он получал деньги за сведения для немецкой разведки — он был шпион». Обращаясь к Бухарину, Сталин высмеял самоубийство как способ шантажа со стороны оппозиции. «Вот вам одно… из самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию», — сказал он, упомянув Томского[2284]. Упомянут был также 32-летний аппаратчик Вениамин Фурер, покончивший с собой на даче в подмосковных Осинках осенью 1936 года, после того как его друг Яков Лившиц — первый заместитель Кагановича по наркомату путей сообщения — был арестован как «троцкист». Фурер, восходящая звезда, выступивший на XVII съезде партии с вдохновенной одой сталинскому стилю руководства, оставил длинное письмо, в котором восхвалял советского вождя и в то же время защищал Лившица, который, как и Фурер, ненадолго встал на сторону Троцкого в 1923 году. Так как Сталин находился в отпуске в Сочи, письмо передали Кагановичу. «Он плакал, просто рыдал, читая, — вспоминал Никита Хрущев, еще один протеже Кагановича. — Прочел и долго не мог успокоиться». Каганович приказал дать письмо на ознакомление всем членам Политбюро. Сейчас же на пленуме Сталин жестоко высмеял Кагановича. «Что за письмо он оставил после себя, — сказал он о Фурере, — прочтя его, можно прямо прослезиться»[2285].
Тогда же, 4 декабря 1936 года, в записке, распространенной среди всех членов Политбюро, Сталин сделал выволочку Орджоникидзе за то, что тот скрывал давнюю переписку с Бесо Ломинадзе, объявленным врагом после того, как год назад он покончил с собой, будучи партийным боссом Магнитогорска. Исходившее от Сталина обвинение в сокрытии информации от «Центрального комитета» было одним из самых грозных. Также Орджоникидзе ставилось в вину, что предсмертную записку Ломинадзе зачитал Орджоникидзе по телефону заместитель Ломинадзе в Магнитогорске и что Орджоникидзе выплачивал пенсию вдове Ломинадзе и пособие его сыну (в честь Орджоникидзе названному Серго). До Сталина дошли известия, что Орджоникидзе за его спиной говорит о нем гадости своим дружкам Мамии Орахелашвили и Шалве Элиаве[2286]. На пленуме Орджоникидзе присоединился к яростным нападкам на Бухарина.
Вечером 5 декабря съезд Советов завершил работу, единогласно приняв новую конституцию. На следующий день по этому случаю прошли массовые торжества на Красной площади. 7 декабря пленум продолжился. Несмотря на его злобный тон, он завершился без исключений из партии и тем более без арестов. Сталин предложил «считать вопрос о Рыкове и Бухарине незаконченным» и отложить решение до следующего пленума[2287]. Загадочности пленуму добавляет и то, что, в отличие от прочих пленумов 1930-х годов, он не упоминался в печати. Та же самая печать принялась еще более яростно поливать Бухарина и Рыкова грязью. Особенно примечательны многочисленные оскорбления в их адрес на страницах «Известий», редактором которых продолжал числиться Бухарин. «Я настолько пал духом, — отмечал Бухарин в письме от 15 декабря, — что чувствую себя полуживым»[2288].
