В своей речи Сталин постарался опровергнуть критику со стороны «буржуазной» печати, сделав достоянием аудитории самые одиозные высказывания, ранее недоступные для советского населения. По его словам, фашистские критики пренебрежительно называли советскую конституцию «пустым обещанием, рассчитанным на то, чтобы сделать известный маневр и обмануть людей». Также Сталин поведал, что «буржуазные» критики из числа левых говорят о сдвиге Советского государства вправо, от диктатуры пролетариата в тот же самый лагерь буржуазных стран. Он заявил, что это не сдвиг, а «превращение… в более гибкую… более мощную систему государственного руководства обществом». Что самое главное, — сказал Сталин, — «буржуазные» критики «говорят о демократии. Но что такое демократия? Демократия в капиталистических странах, где имеются антагонистические классы, есть в последнем счете демократия для сильных, демократия для имущего меньшинства. Демократия в СССР, наоборот, есть демократия для трудящихся, то есть демократия для всех». Таким образом, резюмировал он, «Конституция СССР является единственной в мире до конца демократической конституцией»[2264].
Утром в день открытия съезда «Правда» заявила, что Сталин — «гений нового мира, мудрейший человек эпохи, великий вождь коммунизма», и соответственно расценила его речь о конституции как прорыв для всего человечества. В то время как доклад Сталина на XVI съезде партии (1930 года) был издан тиражом 11 миллионов экземпляров (на 24 языках), а доклад на XVII съезде (1934 года) — тиражом 14 миллионов экземпляров (на 50 языках), тираж его речи на съезде Советов составил 20 миллионов экземпляров. «Никакая книга в мире, — указывала „Правда“, — никогда не была напечатана подобным тиражом»[2265].
В тот же день, когда Сталин выступил со своей воодушевленной речью о конституции, в Берлине Иоахим фон Риббентроп, немецкий посол в Англии, имеющий полномочия министра, формально подписал Антикоминтерновский пакт с японским послом Кинтомо Мусанокодзи. Эта церемония состоялась не в министерстве иностранных дел, а в Бюро Риббентропа, чтобы подчеркнуть идеологическое значение пакта[2266]. Риббентроп зачитал заявление для прессы (очевидец Уильям Ширер отозвался о нем как о «разглагольствованиях»), заявив, что Германия и Япония «впредь не потерпят махинаций коммунистических агитаторов», и назвав пакт «поворотным моментом в борьбе всех законопослушных и цивилизованных наций с силами распада»[2267].
Для Японии, проводящей политику сдерживания в отношении СССР и в то же время желающей получить свободу действий в Китае, пакт стал первым серьезным соглашением с какой-либо из европейских держав после ликвидации англо-японского союза в 1920 году. Более того, с учетом внутренних распрей, скверных средств сообщения, обмана и неопределенности с полномочиями в японском правительстве, это соглашение являлось маленьким чудом. Японские газеты отражали прохладное отношение к пакту («Заводим равнодушных друзей за счет разъяренных врагов», — писала
Гитлер был без ума от этого пропагандистского прорыва, надеясь соблазнить и Англию. По словам графа Чиано, в октябре 1936 года совершившего свой первый официальный визит в Германию, Гитлер говорил ему: «Если Англия увидит, как постепенно складывается группа держав, готовых составить единый фронт с Германией и Италией под знаменем антибольшевизма, если Англия почувствует, что у нас есть общие организованные силы на Дальнем Востоке… она не только воздержится от войны с нами, но и постарается достичь согласия и найти общую почву с этой новой политической системой»[2270]. В глазах Сталина заключение этого пакта таило в себе глубочайшую иронию, с учетом того, что он только что обуздал Коминтерн и в Испании, и в Китае[2271].
