26 июня Молотов, снова удивив Германию, в ультимативной форме потребовал от Румынии вернуть бывшую царскую Бессарабию. Немецкие должностные лица призывали румынское правительство не сопротивляться этому разбою, чтобы не давать Москве предлога к полному захвату страны с ее нефтепромыслами в 35 милях к северу от Бухареста — ресурсом, без которого вермахт никак не мог бы обойтись. Румыны поспешно — и в сильной злобе — отступали под натиском Красной армии, занимавшей Бессарабию. Гитлер воздержался от публичной критики в адрес СССР, но заявил своим адъютантам, что это было «первое нападение России на Западную Европу»[4570]. Еще больше фюрера разозлило, что Советский Союз захватил Северную Буковину, которая никогда не принадлежала царской России, не подпадала под действие пакта и имела многочисленное немецкое население. Молотов заявил Шуленбургу, что «Буковина представляет собой последнюю область, без которой Украина не будет единой»[4571]. Массовый журнал «Огонек» напечатал снимки с румынами, цветами и улыбками встречающими Красную армию («великую освободительницу»)[4572]. Ближайшее окружение Гитлера исходило яростью. В прошлый раз вермахт разбил поляков на поле боя, а СССР пришел на готовенькое и отхватил кусок польской территории, богатый нефтью. Теперь вермахт разгромил французскую сухопутную армию, а СССР присвоил себе большую часть Румынии, а также беззащитные Прибалтийские страны. «Мародер!» — называл Сталина Геббельс в своем дневнике[4573].
Берлин потребовал отпустить в Германию 125 тысяч фольксдойче из Бессарабии и Буковины, поставить 100 тысяч тонн зерна из Бессарабии, причитавшихся Германии по контракту с Румынией, и дать гарантии неприкосновенности всей немецкой собственности, а также железных дорог, по которым велась доставка румынской нефти в рейх[4574]. Сталин, обеспечивая связь между уже советским Львовом и уже советскими Черновцами, вошедшими в состав Украинской ССР, а также укрепляя безопасность Одессы, начал размещать на бывшей румынской земле войска, численность которых в дальнейшем выросла до 34 дивизий. Принципиальный конфликт интересов между Москвой и Берлином, а также вставшая перед СССР необходимость что-то противопоставить резкому усилению Германии на континенте, едва ли могли дать о себе знать с большей очевидностью. Так же, как Зимняя война однозначно толкнула Финляндию в германский лагерь, так и сейчас захват Бессарабии и Северной Буковины превратил Румынию в убежденного немецкого союзника[4575].
Также Сталину приходилось считаться с тем обстоятельством, что его собственное значение для Гитлера снизилось с относительной точки зрения. Аннексированные немцами Силезия и чешские земли Богемии и Моравии были крупными центрами промышленного производства. (В Австрии промышленность была слабо развита, но Германия получила от нее подарок в виде избыточной рабочей силы.) Крупная промышленность имелась также и во Франции, Бельгии, Люксембурге и Нидерландах — от сталеплавильной и автомобильной до авиационной и электронной, к тому же за счет этих стран Германия пополнила свой парк локомотивов и товарных вагонов. Кроме того, во Франции и Норвегии производились различные химикалии и алюминий. Общее население Большой Германии и оккупированных стран вместе с Италией составило 290 миллионов человек, а по площади эти земли почти достигали размеров США. Этот огромный потенциал еще нужно было консолидировать (Дания отказалась принимать меры к вступлению в валютно-таможенный союз), но общий курс не оставлял сомнений[4576]. Имелась еще и вишенка на торте. После саморазрушительной кровавой бани, устроенной Сталиным с целью ликвидации вымышленных врагов, он получил реальную «пятую колонну» на советской территории: решительных, антисоветски настроенных саботажников на аннексированных землях Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтийских республик. В 1940 году на эти регионы, составлявшие всего 10 % населения СССР, пришлось около 60 % арестов, произведенных НКВД. В то же время благодаря многочисленным немецким экономическим и торговым делегациям, допущенным Сталиным в 1940 году в СССР и на советские заводы, непосредственная добыча немецкой разведки, ранее почти нулевая, стала значительной[4577].
