Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 полностью

В свою очередь, британское правительство преследовало как минималистские цели — побудить Советский Союз не наращивать свою щедрость по отношению к нацистской Германии, так и максималистские — серьезно увеличить объемы советского экспорта в Англию. По мнению Криппса, имелась возможность пойти еще дальше и добиться, чтобы Англия и Советский Союз объединились в борьбе с Германией, невзирая на пакт о ненападении и торговые соглашения между Гитлером и Сталиным, расчленение Польши, агрессию против Финляндии, а теперь еще и аннексию Прибалтийских стран Советским Союзом[4582]. Криппс, в котором от юриста было больше, чем от дипломата, был способен критиковать советские реалии, но он защищал сталинские аресты британских граждан по сфабрикованным обвинениям в шпионаже и захват Восточной Польши Советским Союзом в 1939 году. В отличие от Черчилля (и Чемберлена) Криппса не беспокоило советское проникновение в Европу, способное послужить катализатором для распространения социалистической революции; он полагал, что Сталин думает только о безопасности и обороне своей страны. Однако Криппс столкнулся с волной скептицизма со стороны британского Министерства иностранных дел, сотрудники которого указывали, что нельзя позволять Сталину использовать переговоры с Лондоном для получения новых уступок от Гитлера. Сюрпризом (по крайней мере для Криппса) стало отсутствие отзывчивости с советской стороны[4583]. Ему пришлось долго дожидаться, когда его примут во второй раз после первой ледяной аудиенции у Молотова.

Наконец 1 июля Криппса, доставившего письмо Черчилля (от 24.06) о перспективе «установления Германией гегемонии над континентом», принял не кто иной, как Сталин: их встреча состоялась у него в «Уголке» в присутствии Молотова и продолжалась с 6.30 до 9.15 вечера[4584]. В число трудных вопросов, поднимавшихся во время этой «до жесткости откровенной дискуссии», как описывал ее Криппс, входил вопрос ограничений, наложенных англичанами на ввоз в СССР цветных металлов. (Англичане подозревали, что они будут перепроданы Гитлеру; Германии же эти металлы на самом деле были нужны для производства товаров, заказанных Советским Союзом.) «Конечно, — язвительно сказал Сталин, — я мог бы обещать, что ни один фунт ввозимого металла не попадет в Германию, но это было бы нечестное обещание. К чему обещать то, чего не собираешься выполнять?» Кроме того, он назвал письмо Черчилля о немецком экспансионизме реакционным. «Если премьер-министр хочет восстановить прежнее равновесие, — сказал он Криппсу, — мы не можем с ним согласиться». Как отметил Сталин, наоборот, «мы должны изменить старый баланс сил в Европе, так как он не отвечал интересам СССР»[4585].

Сталина даже сейчас не оставляла мысль о британском «империализме». Он не мог не заметить, что Гитлер после покорения Франции стал очень спесивым, но его сознание жгла память о провале военных переговоров СССР с западными державами летом 1939 года и их враждебное отношение к советско-финляндской войне. Содержавшийся в частном послании Черчилля призыв к «гармоничным и взаимовыгодным» двусторонним отношениям имел конкретный аспект — поощрение решительных советских действий на Балканах, в том числе за пределами Бессарабии, с целью недопущения стратегической эксплуатации этих стран нацистской Германией, но Сталину все это казалось обычными махинациями, направленными на вовлечение СССР в войну ради спасения Англии. После беседы Криппс трезво отмечал: «Если мы хотим здесь чего-нибудь добиться, сначала придется преодолеть очень трудное прошлое, а это в лучшем случае будет очень медленным делом»[4586].