Вообще говоря, Сталин тоже вел себя как разбойник. Берлин тянул с поставками, но Сталин все же получил образцы орудий, танков (вместе с технологией изготовления брони), оборудование для химической войны, крейсер, чертежи линкора «Бисмарк», тяжелые морские орудия, локомотивы, турбины, генераторы, дизельные двигатели, станки. Судя по всему, Сталин не собирался рисковать этими германскими дарами — и навлекать на себя гнев Гитлера, — подыгрывая обеим сторонам конфликта. Однако эта мощнейшая поддержка, оказанная им германской военной машине, в то время как он делал ставку на французскую армию, — серьезный просчет и мелочность.
Вследствие поражения Франции стратегическая ситуация радикально изменилась[4546]. Ранним утром 23 июня 1940 года, в первый и последний раз в своей жизни торжествующий Гитлер в сопровождении двух своих фаворитов — архитектора Альберта Шпеера и скульптора Арно Брекера проехал по улицам Парижа. Сначала фюрера отвезли в необарочную Оперу, которую он осмотрел с точки зрения архитектурных планов, изучавшихся им в молодости. Затем он позировал фотографам на фоне Эйфелевой башни и посетил гробницу Наполеона. «Получить возможность увидеть Париж было мечтой моей жизни», — заявил Гитлер. Ожидалось, что он примет германский парад победы, и в преддверии этого события некоторые сотрудники британских спецслужб предлагали взорвать трибуну для гостей, но это предложение было отвергнуто. Так или иначе, Гитлер решил не проводить парад, судя по всему, опасаясь британских воздушных налетов, и уже в 9 часов утра того же 23 июня он прибыл на аэродром, чтобы вернуться в Берлин. Своим приближенным он сказал: «Я не испытываю желания устраивать победный парад — еще ничего не кончилось»[4547].
В тот же день 23 июня в московском Оперном театре им. К. С. Станиславского после множества отсрочек состоялась премьера оперы Сергея Прокофьева «Семен Котко». Она основывалась на повести Валентина Катаева «Я, сын трудового народа…» и представляла собой первое обращение Прокофьева к важной советской теме[4548]. В партитуре использовались мотивы народных песен. «В тот вечер, впервые услышав „Семен Котко“, я понял, что Прокофьев — великий композитор», — вспоминал пианист-виртуоз Святослав Рихтер[4549]. Когда Прокофьев сочинил эту оперу, его друг Мейерхольд, тоже чувствовавший необходимость продемонстрировать лояльность режиму, просил отдать ее ему для постановки. После того как Мейерхольд бесследно исчез, а Сергей Эйзенштейн заявил, что занят другими делами, ставить оперу пришлось одной актрисе. Согласно сюжету оперы, Котко (тенор) в 1918 году возвращается с румынского фронта Первой мировой войны в свое село на Украине, где мародерствующие иностранные интервенты пытаются восстановить власть помещиков; отец юной невесты Котко Софьи (сопрано), ожесточившийся кулак, запрещает ей выходить замуж за бедняка. Благодаря борьбе героических партизан и решительности этого «сына трудового народа» Семен и Софья воссоединяются после того, как врагов прогоняют или уничтожают. Пакт Сталина с Гитлером не позволил изображать немцев негодяями, какими они показаны в повести, и потому в сценической постановке немцы (как и австрийцы) по большей части превратились в украинских националистов[4550].
Молотов не только поздравил Шуленбурга, но и заявил — из-за чего поздравления приобрели сходство с ложкой сахара, помогающей проглотить горькое лекарство, — что начиная с 14 июня 1940 года Красная армия отправила серьезные дополнительные силы в Литву, Латвию и Эстонию, где происходит «смена власти»[4551]. Сразу после полуночи в ночь с 15 на 16 июня Молотов вызвал к себе послов Эстонии (в 1 час ночи) и Латвии (в 1.10), уведомил их, что Красная армия вскоре перейдет границы их государств, а также вызвал посла Литвы и потребовал не оказывать сопротивления, а дожидаться формирования нового правительства[4552]. Иными словами, Советский Союз нарушил свое недавнее обещание уважать суверенитет трех Прибалтийских государств. Из них самая большая коммунистическая партия на начало 1940 года имелась в Литве, хотя и в ней после сталинского массового террора осталось всего 1500 человек[4553]. «За пределами России нет коммунистов, — заявил Сталин несколькими месяцами ранее литовскому министру иностранных дел. — Те, которые в Литве — троцкисты: если они будут вам мешать, расстреляйте их»[4554]. К лету 1940 года в Эстонии с ее населением в 1,3 миллиона человек насчитывалось всего 150 коммунистов. Столько же их было в Латвии[4555]. Однако Сталин, стремительно проводя принудительную советизацию, не полагался на местные коммунистические движения. События в Прибалтике разворачивались по той же формуле, которая сложилась в ходе вторжения Красной армии в Восточную Польшу осенью 1939 года[4556].
