Нет, русских нет, ему только показалось. Взбудораженные, до утра не могли заснуть. Проклиная часового и русских, Вилли ворочается с боку на бок и думает: «Нет, отец, бога не существует, или он есть лишь у вас, в ваших псалмах и молитвах, в проповедях священников и пасторов, в звоне колоколов, в запахе ладана, но в Сталинграде его нет. И вот сидишь ты в подвале, топишь печь могильными крестами, тебе только двадцать лет, и вроде голова на плечах, еще недавно радовался погонам и орал вместе со всеми “Хайль Гитлер!”, а теперь только два пути: либо сдохнуть, либо в Сибирь».
Все смотрят как очумелые, казалось, что страх перегорел внутри каждого и смерть перестала пугать. Но другой страх, страх перед пленом, разрывал их души. Что ждёт их в плену?
Русские будут вырывать им сердца и еще тёплые и трепещущиеся рвать своими острыми зубами и глотать, чтоб быстрее насытиться. И каждый сто раз сказал сам себе: «Мне всё равно».
Но это не было правдой. Надежда жила в них. Спасти их могло только чудо. Они надеялись на чудо. Все ждали чуда.
Выползут на белый свет из своего подвала, а там их ждут свежие дивизии из Франции. Русские разбиты и сдались.
По колено в снегу, спотыкаясь и падая, они пойдут смотреть на Волгу. А после всех оставшихся в живых наградят медалью за Сталинград и отправят в отпуск по домам.
«По домам», – повторяет каждый из них. Но это только мечты.
На самом деле страх не покидал и Вилли, и Хельмута, и всех остальных ни на минуту.
Подвал наполнен предсмертной тоской. Сейчас придут русские и убьют всех. Нет, не могут же они убить всех. Американцы им это не позволят.
Плащ-палатка откинулась. Если бы в подвале разорвалась граната или снаряд, никто бы так не испугался.
На пороге стоял русский в грязном полушубке с автоматом наперевес. Он почему-то улыбнулся и сказал:
– Ну что, немчура, хенде хох.
Все встали, подняли руки.
– Григорий! Принимай фрицев! – крикнул Иван в дверной проём.
Отступая на два шага в сторону и махнув рукой, спокойно и властно скомандовал:
– Давай наверх!
А про себя подумал: «Пусть, пусть привыкают к русскому языку».
Медленно и тяжело первым поднялся длинный и тощий немец, уныло сгорбившись, проплелся мимо Ивана к лестнице. За ним, так же тяжело, с опущенной головой, второй, третий…
Они безмолвно, как автоматы, брели мимо Ивана к ступенькам узкой лестницы. Проходили молча, без звука.
Иван, качая головой, торопил:
– Шнеля, шнеля.
Все с поднятыми руками вереницей шли наверх.
Вдруг русский остановил Вилли, упершись дулом автомата ему в живот, и, показывая на часы, сказал:
– Снимай.
У Вилли тряслись руки, и ремешок никак не расстёгивался. Ещё секунда – и русскому надоест ждать. Он нажмёт на курок, и это последнее, что увидит Вилли в этой жизни.
Наконец, он справился с ремешком, отдал часы русскому.
Тот внимательно посмотрел на них, приложил к уху и, глядя на Вилли, сказал радостно:
– Гут.
Тут же, отодвинув автомат в сторону, надел их себе на руку. Полюбовался и вдруг сунул руку за отворот полушубка, достал буханку хлеба и дал Вилли.
Вилли держал буханку, и руки его тряслись. Он смотрел на хлеб, и ему казалось, что если он не откусит кусочек, то сойдёт с ума.
Знает ли русский, что значит два дня голодать. Он посмотрел на русского и хотел сказать: «Спасибо».
Русский посмотрел на Вилли, потом ещё раз на часы и спросил:
– Что, мало?
Вилли дёрнул плечами, желая показать, что не понимает вопроса.
Русский вытащил из кармана кусок сала и сказал улыбаясь:
– На, бери.
Никогда Вилли не испытывал столько счастья, держа в одной руке хлеб, а в другой сало. И пока русский опять любовался часами, он успел откусить хлеба и сала. Пока жевал, русский сказал улыбаясь:
– Во, как вас Гитлер довёл до ручки.
Вилли закивал головой и сказал фразу, которую от себя не ожидал:
– Гитлер капут.
– Эх ты, немчура, – снисходительно сказал русский.
– Гитлер капут, Гитлер капут, – затараторил Вилли.
– Что ж ты раньше молчал? – Иван внимательно посмотрел на немца.
Тот съёжился, ожидая только плохого, косясь на автомат. Может, сейчас русский нажмёт на курок – и всё. Он бы, наверное, так и сделал, будь он победителем. Но русский улыбнулся и, кивая на выход, сказал:
– Шнеля, шнеля.
Вилли сунул хлеб за пазуху, сало в карман и, счастливый, вышел на улицу.
Хельмут посмотрел на него, как на покойника, и сказал, радуясь, что Вилли жив:
– Я думал, он тебя прикончил.
Вилли не ответил. Капелька еды сделала его счастливым. Его только мучило, что он не хочет ни с кем делиться, даже с Хельмутом. Он думал: «Каждый сам за себя».
Русский вышел из подвала, ещё раз при солнечном свете полюбовался на часы и сказал:
– Шнеля!
Он шёл впереди, и все, боясь отстать, спешили за ним. Всё закончилось, и все шли в плен, без мыслей и без чувств. Как мёртвые или как полумёртвые.
