Но из-за выстрела не услышал собственного голоса. Пушка подалась назад. Загорелся головной танк, а следом, качнувшись, словно наткнулся на что-то неимоверно тяжелое, второй, из рваной пробоины в лобовой броне вырвался язык пламени.
Пришлось гансам развернуться в боевые порядки. Теперь уже бой должен идти по-настоящему. Но две машины дымили. Немецкая пехота рассыпалась по полю и не спеша двигалась за ползущими танками.
А батарейцы, словно торопилась повоевать, посылали снаряд за снарядом. Лейтенант, перебегая от орудия к орудию, пытался перекричать грохот:
– Народ, не части, стреляете слишком много, к вечеру без снарядов останемся. Народ, народ!..
Но артиллеристы словно не слышали его, продолжали палить. Все-таки первый бой. Раскалились стволы орудий. На ребятах от жары и сумасшедшего темпа взмокли гимнастерки.
Немцы, потеряв третий танк, стали откатываться назад.
– Прекратить огонь! Прекратить огонь! – надрывая голос, кричал лейтенант.
Пушки замолчали. На стволах от накала сгорела вся краска. Воздух был пропитан запахом крови и гари. Бой закончился.
Все почувствовали страшную усталость. От шума, воя и грохота голова у каждого разрывалась, ломило все тело. Пороховая гарь ест глаза. И кажется, что после боя все плачут.
Лейтенант, не скрывая своего раздражения, построил батарею и стал высказывать бойцам:
– Чем завтра воевать будем?
– Не боись, лейтенант, на завтра хватит.
– Я не лейтенант, а младший лейтенант. И приказываю обращаться по уставу. Всем ясно?
Батарейцы, утомленные боем, переминаясь с ноги на ногу, хотели если уж не завалиться куда-нибудь, то просто посидеть в тишине, громко гаркнули:
– Так точно, товарищ младший лейтенант.
– Вольно, разойдись.
Бойцы сели там, где стояли, а лейтенант отошел в сторону, опустился на край воронки, закинул ногу на ногу, положил планшет и стал писать донесение.
Немцы остались ночевать в поле, а батарея подготовила запасные позиции. Только после этого принялись за ужин. Весь вечер разговоры были только о прошедшем бое.
Ночью, когда уже все спали, лейтенант, обходя часовых, услышал возню. Достав наган, он пошел на шум и голоса:
– Ну, что там?
– А ни черта нет. Два сгорели, а в последнем кровищи по колено. Весь только перемазался.
– Что происходит? – подскочил лейтенант.
Бойцы сначала опешили, а потом доложили:
– Да вот, товарищ младший лейтенант, ходили смотреть, толстая броня у немецко-фашистских танков или так себе?
Лейтенант не понял юмора и спросил:
– И как?
– Так себе. У наших, пожалуй, потолще будет.
Лейтенант попытался вспомнить технические данные немецких танков, но так и не вспомнил.
Утром, после завтрака, немцы торопливо пошли в атаку. Первыми, нарушая тишину, застучали пулемёты окопавшейся пехоты. Следом грохотом орудий включилась батарея Когана. Но едва она остановила первые танки, тут же получила сосредоточенный огонь. Пушки танков, немецкая артиллерия без устали поднимали к небу комья земли перед позициями батареи.
Лейтенанту захотелось вжаться в землю, раствориться в ней и стать невидимым.
Между грохотом то с одной батареи, то с другой слышались крики:
– Санитар… Санитар…
Запасные позиции пригодились сразу. Три пушки по очереди перетащили на новые позиции, а четвертая, подскочив, перевернулась в воздухе и, грохнувшись на землю, замолчала навсегда.
Лейтенант хотел броситься туда. Но где еще минуту назад стояла пушка, возникал взрыв за взрывом.
Сколько идет бой – час, полчаса? Кажется, вечность. Но приходит та минута, когда наступающие понимают, что у них нет силы пробить оборону русских. Она еще крепка.
Немцы отошли. Бой медленно затухает. Еще по инерции строчат пулемёты, ухают пушки. Выстрелы звучат всё реже и реже, и наступает затишье.
Коган побежал на позицию четвертого орудия.
В капонире лежал наводчик Семёнов, был он, как живой, только весь покрыт пылью, и на лице лежал толстый слой пыли. От остальных – кисть руки с забинтованным пальцем, каска и кровь, кровь.
Лейтенант не мог поверить, что люди исчезли. Ему показалось, что они ушли и скоро вернутся. Он подошел к пушке. Теперь это был просто кусок искорёженного металла.
Наводчика похоронили вместе с кистью.
Единственной хорошей новостью стало то, что привезли ужин и снаряды. На три пушки теперь получилось даже больше, чем положено. И у бойцов ужин получился больше нормы – за убитых и раненых.
Пришел комбат, посмотрел на изрытые снарядами позиции артиллеристов, покачал головой и сказал:
– Держись лейтенант, на тебя вся надежда. Пехота без тебя не устоит. Держись.
Лейтенант уже хотел, вытянувшись и приложив руку к козырьку, ответить: «Есть».
Но комбат, не дожидаясь ответа, похлопал Когана по плечу и, сжав кулаки, словно с кем-то хотел драться, и, потрясая ими, горячо попросил:
– Долби их так, чтоб им, чертям, тошно стало! Чтоб у них кишки наружу повылезали!
Лейтенант дёрнул плечами. Всё происходило не так, как его учили в училище, как он сам думал. И даже эта маленькая победа зависела не от него, не от умения артиллеристов, не от крепости немцев, а от чего-то другого, не ясного никому. И он, сомневаясь в себе и чувствуя вину за убитых, сказал:
