– Как-то всё не по уставу выходит, товарищ капитан.
Комбат поднял на него красные, не знавшие покоя глаза:
– Устав есть устав, а война есть война. И про устав забудь. Сердцем воюй.
И не разжимая кулаков, ушел в сторону пехоты.
После обеда немцы навалились со всей силой. По-хорошему они бы обошли, но им нужно в город. Им нужен берег. Им нужна Волга. Поэтому, не думая о потерях, они лезли и лезли. Лейтенант думал, что это никогда не кончится.
Но немецкая пехота залегла. А последнее, ещё каким-то чудом живое, орудие бросало в танки снаряд за снарядом. Но танки всё же прорвались. Вернее, один танк. Остальные горели. Вот он, обходя позицию батареи, лязгая гусеницами, оказался перед Коганом.
Его затрясло, как в лихорадке. С криком: «Получи, гадина…» – связка гранат упала на моторное отделение. Лейтенант вжался в землю. Горячая волна от взрыва, придавив к земле, прокатилась по телу.
Он поднял голову. Из башни замершего и окутанного дымом танка выскочил немец и, пригибаясь, хотел бежать к своим.
Выстрел из нагана прозвучал тихо, как будто сломали сухую веточку. Немец дернулся, обернулся и с удивлённым лицом упал на спину. На этом бой закончился.
Лейтенант поднялся и, забыв сбить ладонью с себя прилипшую пыль, смотрел на подбитые танки, на распластанных по всему полю немцев и плакал. Он плакал, потому что нет никого в живых из первого расчета, плакал, потому что от второго расчета только половина, плакал оттого, что осталось одно орудие и оттого, что остался жив. Бойцы окружили его:
– Ты чего, лейтенант?
Ему стало стыдно, но остановить слёзы было выше его сил, и, закрывая лицо руками, ушел от них.
Сел на край воронки и, обхватив голову, зарыдал. К нему тихо подсел подошедший комбат.
– Что, лейтенант, лихо?
Коган хотел вскочить, но комбат удержал его за плечо. Лейтенант плакал и сквозь слезы говорил:
– Я потерял… Байкова, Колесова, Исаева, Никифоров, Бурина, Демичева… Байков, какой человек! Он дрался, он два танка подбил… Два танка… Два танка…
Комбат глубоко вздохнул, словно подыскивая слова для сочувствия. Но как их найдёшь, когда у него в ротах не лучше. Там тоже хоронят убитых. Но он уже сжал, собрал всего себя в кулак, потому что на него смотрят люди, и он не может, как бы больно ему ни было, плакать. Просто за последние дни он перестал улыбаться.
Подождав, пока лейтенант выговорится, он сказал, зачем пришел:
– Завтра потихоньку будем отступать. Ты снаряды не жалей. Главное, танкам не дай прорваться. Мы отойдем, а ты бросай орудие и деру за нами. Мои прикроют.
– А оборона?
– Что оборона? Сколько могли, держали. Всё! Нечем воевать. Считай, ты да я да мы с тобой – вот и вся оборона. Отдыхай. Завтра трудненько будет. Раз они сюда лезут, значит, им Сталинград позарез нужен. А раз так, сил они не пожалеют. А твоя задача – танки не пропустить. Не дай им прорваться. А с пехотой мы как-нибудь разберёмся. Хорошо.
– Есть. – Рука лейтенанта по привычке потянулась к виску. Но комбат удержал его руку и, прежде чем уйти, с надеждой сказал то ли себе, то ли Когану:
– А может, подмогу пришлют…
И ушел, а Коган вернулся к своим батарейцам, ему уже не было стыдно за свое раскрасневшееся от слёз лицо.
– Командир, попробуй немецкого харча.
Наводчик протянул открытую банку с тушенкой.
В другой бы раз он бы накричал на них за то, что мародерничают. Но сейчас сел на землю и стал есть. Показывая на банку, спросил:
– Из танка?
– А откуда же еще? – дернув плечами, удивился наводчик.
– Как орудие?
– Одно цело, остальные в хлам.
– Снарядов хватит?
– До обеда точно… А лихо мы их.
– И нам досталось.
– Не без этого. Война. А лихо вы, товарищ лейтенант, танк ухандокали. Я думал всё, нам хана, а потом смотрю: танк горит, и танкист к своим драпает.
– Так я ж его застрелил.
– То с вашей стороны, он там и лежит. А другой, с нашей, убег. Некогда было с ним возиться. А двое так в танке и остались. Одним снарядом… В общем, каюк. А вы, лейтенант, молодец, не испугались. Я б так не смог… Лихо вы…
Потом бойцы пошушукались и виновато сказали:
– Лейтенант, мы тут покумекали и решили…
Боец протянул ему часы.
– Вот. А то негоже командиру без часов.
Коган сначала отстранился. Но наводчик сказал:
– Берите, товарищ лейтенант. Трофей.
Его первым порывом было отругать их, но сил не было. И он взял. Это были первые часы в его жизни. Черный циферблат со светящимися зелеными цифрами, золотистый корпус и коричневый кожаный ремешок с застежкой и название «ректа». Он тут же надел их на руку. Но долго полюбоваться часами не получилось, едва успел приложить к уху и послушать тиканье.
Немцы зашевелились и начали атаку. Теперь они уже не шли, а бежали за танками, волна за волной. Шрапнель выкашивала их, а они не кончались. Танки вырвались вперёд. И лейтенант уже не о чем не думал, а, заменив контуженного наводчика, стрелял и стрелял.
Пехотинцы не выдержали. Сначала один, потом другой… Пригибаясь и вздрагивая от взрывов, стали отходить мимо батареи. Коган, выпрямившись, замахал им руками.
– Назад, назад. В окопы. Перебьют же на открытом месте!
Они прижались к земле и ползком вернулись в окопы.
