Соседки, поглядывая вверх, поспешили к своим домам, однако не прошли они и двух кварталов, как в небе загудели самолёты, но до дома дошли спокойно. Бомбы падали в центре.
А у заводов был слышен грохот и непрекращающаяся трескотня выстрелов.
В воздухе летали клочки горелой бумаги. Пыль, поднятая взрывами и рухнувшими домами, стелилась по земле, а столбы дыма поднимались вверх и, изогнувшись, текли за Волгу.
По-хорошему надо уходить на другой берег, но без одобрения мужа даже вещи не собрала.
Митьке хотелось пойти погулять, но мать не отпустила даже во двор. И если в открытое окно слышался гул, она хватала его за руку и тащила в вырытую рядом с домом яму. Самолёты пролетели, где-то вдали прогремели взрывы, замерший город ожил и занялся своими делами.
Митька сидел у окна и тоскливо смотрел на дорогу. Пробегавший мимо мальчишка с соседней улицы, заметив Митьку, остановился. Достав из кармана железку и держа её над головой, сказал важно:
– Осколок бомбы.
Митька расстроился, он должен сидеть дома, хотя мог бы подобрать осколок где-нибудь на улице, а может, и не один. Он было заикнулся о том, что хорошо бы ему пойти погулять, но мать и слышать об этом не хотела. Митька чуть не расплакался.
Но недалеко ухнула бомба. Дом задрожал, как испуганный. В окне на кухне треснуло стекло. Мать схватила его за руку и выскочила во двор и, не выпуская его руки, нырнула в яму.
Бомбы рвались далеко. Самолёты, покружив, улетели. Чёрные дымы от загоревшихся домов потянулись к небу. Затишье длилось недолго. В небе опять загудели самолёты.
Мать крутила головой, не спуская глаз с неба, стараясь угадать, куда полетят эти смертоносные птицы.
– Господи, – воскликнула она, глядя вверх.
Самолёты полетели в сторону Волги и стали кружить над неторопливо идущими вверх и вниз кораблями. Пароходы, переправлявшие людей, тревожно загудели и прибавили ход.
Бомбовозы с ревущими сиренами пикировали на переполненные людьми суда, сбрасывали бомбы и взмывали вверх. Сирены самолётов и гудки пароходов заглушили свист падающих бомб, истошные крики испуганных людей, громкий плач детей. Река несколько раз вздыбилась водяными столбами и осела.
Осколки звонко ударились в железные борта. Взрывная волна обдала всех, на мгновение наступила тишина. Но тут же заполнилась криками, плачем и гуденьем пароходов.
С кораблей по самолётам застрочили пулемёты, застучали зенитные автоматы, а с берега загремели зенитные орудия. Чёрные маленькие облачка стали возникать высоко в небе.
Хлопки зенитных орудий были слышны даже здесь, у Митькиного дома. И ему очень захотелось, чтобы наши сбили немецкий самолёт и он бы упал и разбился на тысячу кусочков возле их дома. А Митька бы взял в плен главного фашистского лётчика. Но самолёты, если их сбивали, падали неизвестно где, наверное, очень далеко.
Мать, не спуская глаз с неба, вылезла из окопа. Митька выбрался следом и прижался к ней. Матери надоело стоять, и она, взяв Митькину руку, села на лавочку. И неожиданно заплакала. Митька опешил. Мать плакала ни с того ни с сего. Он погладил её. Она прижала его к себе и заплакала ещё сильней.
– Ма, – позвал Митька.
– Ничего, ничего, – сказала она, перестав плакать, и одним пальчиком вытерла нескатившиеся слёзы.
И сказала о том, что не давало ей покоя в эти дни:
– Как-то там отец?! Что ж он домой глаз-то не кажет? Или за своей работой совсем нас забыл.
Митька, чтобы успокоить её, сказал:
– Он работает, ма. Ты же знаешь, освободится – придёт.
– Придёт, – согласилась она, кивнув головой, и быстро пошла в дом. Там собрала обед, завернула в платок и, держа в одной руке узелок, а другой Митькину руку, пошла на завод.
Отец всегда ругал её за это, потому что на завод посторонних не пускали и на проходной приходилось просить кого-нибудь позвать отца. Он выходил недовольный, говорил, что она отрывает его от дел. Вот и сейчас Митька думал, что придёт отец и будет ругать мать. Но вернулся посланный матерью человек и сказал, что отец занят и велел им идти домой.
– Как же, – возмутилась мать, – я готовила, я несла, а он выходить не хочет.
Но посыльный возразил:
– Время такое. Понимать надо. Война.
Мать, кивнув головой, согласилась с ним. А потом, словно опомнившись, спросила:
– Делать-то что? Немец второй день бомбит. Мочи нет. Люди за Волгу побежали. А немец придёт, как буду? С ним-то. Как?
Мать дернула Митьку за руку, словно показывая незнакомцу, что кроме мужа у неё есть сын. Человек пожал плечами, не зная, что ответить.
Она пошла в сторону дома, не выпуская Митькиной руки. Шла и всё время оглядывалась в надежде, что отец одумается, догонит их и поест приготовленное ею. И она выскажет ему всё, что накипело в её душе в эти дни, но этого не случилось. Слёзы текли у неё сами собой, и она их не вытирала.
Они пришли домой, она села за стол и, подперев голову рукой, стала смотреть в окно. Митька решил, что можно, пока мать в задумчивости, отпроситься погулять. Но стоило ему заикнуться, как она подскочила, погрозила ему пальцем и срывающимся голосом сказала:
– И думать не смей.
Митька заплакал. Она прижала его к себе, и он успокоился.
