Но вдруг в конце их улицы загорелся дом, и светлый дым потянулся к небу. И Митьке захотелось посмотреть на пожар. Но больше всего захотелось увидеть, как подъезжает пожарная машина, народ расступается, пропуская её, пожарные в блестящих касках разматывают шланги и тушат пожар.
Митька осторожно, каждую минуту ожидая, что появится фашист и схватит его, вылез из своего укрытия и, оглядываясь, побежал к горящему дому.
И больше всего удивило, что не было людей. Он один стоял на улице перед невысоким решетчатым забором и смотрел на пожар.
От этого дома загорелся другой, третий. И только когда загорелся четвёртый, он понял, что и их дом тоже загорится.
Он пулей влетел в дом, открыл сундук, достал любимый платок матери и стал складывать туда вещи. Перво-наперво положил сапоги, потом родительские документы и деньги, помазок и бритву, мамино нарядное платье, отцовский костюм.
Вдруг повеяло дымом. Выскочил во двор. Огонь охватил их крышу и, брызгая искрами, сползал вниз. Митька бросился в дом, схватил показавшийся ему сначала лёгким узел и выбежал во двор.
Уже и их дом, охваченный со всех сторон пламенем, пыхнул жаром, так что Митька, закрыв согнутой в локте рукой лицо, схватив узел, бросился бежать. Нет, он не плакал, не звал на помощь мать, вдруг осознав, что некому помочь и надеяться надо только на себя.
Оглянулся: вся их улица представляла один большой костёр. И груша, стоящая рядом с их домом, горела, и качели на ней.
Митьке почему то стало жаль не дома, не груши, а качелей. И слёзы сами собой потекли из глаз. И он свободной рукой стал их вытирать, а они всё лились и лились, а он вытирал и вытирал.
И недалеко послышался грохот и частые выстрелы. И он, вытянув голову, посмотрел в ту сторону. Это те танки, что пропылили по соседней улице, пытались прорваться к Волге. Но кто-то им мешал.
Один танк чадил, другой горел, третий с перебитой гусеницей крутился на одном месте. Но остальные продолжали двигаться в том же направлении. И стреляли куда-то вперёд.
Вдруг снаряд, выпущенный в сторону танков, пролетел рядом, обдав Митьку воздушной волной. Он сначала ничего не понял и даже удивился, а осознав, что снаряд мог его убить, от испуга даже присел. Страх смерти словно парализовал его.
Опомнившись, бросился бежать в другую сторону. Но кругом, куда ни посмотри, только огонь и дым, и не было во всём городе живого места.
Митька заметил чей-то с распахнутой дверью погреб и бросился туда. Спустился вниз, прислушался. Через распахнутый люк было слышно громыхание. Но здесь в полумраке оно не казалось ему страшным. Он не заметил, как привалившись к стене, положив голову на узел, заснул.
Проснулся в тишине. Выбрался из погреба и огляделся. Кругом, куда ни глянь, дымили непогасшие пожары. Далеко, в стороне заводов, что-то взорвалось, выбросив вверх столб огня и дыма.
Митька стоял и думал, решая, что ему делать. Правильнее всего перебраться за Волгу, а там видно будет. Но сначала надо пойти на завод, найти отца и рассказать ему, как мамка пропала, как дом сгорел. Тащить с собой узел с вещами не стоило. Забрал недогрызенный сухарь и заковылял в сторону завода.
Хотелось пить. Первая попавшаяся колонка не работала. Он не узнал свою улицу. Только печки с высокими трубами и ни одного дома. Несгоревшие калитки и заборы напоминали о том, что здесь была их улица.
Ветер, кружа, проносил клочки бумаги, пепел, пыль и стелившийся дым от дотлевающих бесформенных остатков домов. Соседская собака, одиноко сидевшая на пепелище, даже не посмотрела на Митьку.
Шёл медленно, мозоли давали о себе знать. На проходной в будке вахтёра никого не было. И ворота были распахнуты настежь.
Никогда Митька не пересекал эту запретную черту, за которой начинается завод. Там, где-то в глубине, в самой сердцевине этого огромного тракторного завода, делали танки. И делал его отец.
Хорошо бы позвать отца, но никого не было. Он никак не мог решиться идти искать отца сам. Он подумал, если он войдёт на завод, набегут охранники, схватят его и примут за шпиона. А отец придёт и скажет, что он его сын. И охранники отпустят его и извинятся.
Наступившую тишину всколыхнули застучавшие выстрелы, и затараторил пулемет, и заухали пушки. И это было совсем рядом. И Митька, вытянув шею, хотел, не двигаясь с места, увидеть бой.
Ему казалось, что наши побеждают, как в фильме «Чапаев», а немцы бегут. Он так и не решился войти на завод, а смотрел на стоящие в глубине огромные корпуса, за которыми шел бой. Надежда, что кто-нибудь появится и он сможет попросить позвать отца, ещё теплилась в нём.
Грохот боя затих, и показалось несколько человек, идущих от корпусов в сторону ворот. Их было трое в промасленных спецовках. Один, опираясь руками на двоих рабочих, прыгал на одной ноге, другая, согнутая в колене, перемотана окровавленной белой тканью.
Митька подскочил и спросил, не могут ли они позвать отца. Они узнали его, посмотрели друг на друга и сказали в один голос:
– Нет.
Митька начал сбивчиво объяснять, что дом сгорел, мать пропала. Они не останавливались. И раненый сказал, покачивая головой:
