– Домой иди. Нет твоего отца.
– Как нет? – удивился Митька.
– Убили, – безразлично сказал раненый.
И они пошли в сторону посёлка, забыв о существовании Митьки. Он, поражённый этой вестью, не плакал, а, казалось, заснул, смотрел куда-то вдаль и ничего не видел. А когда очнулся, стал думать, куда идти. Дом-то сгорел. И ещё он подумал, что отец не мог погибнуть, они, наверное, ошиблись. Его отец не такой. Он сто фашистов убьёт, а потом сядет в танк и ещё убьёт тысячу. И он решительно вошел на завод. И ему было всё равно, остановят его или нет. И если остановят, то он всё скажет.
Там за дальними корпусами был слышен треск автоматов и сухие щелчки винтовочных выстрелов.
Митька, пригнувшись, побежал на эти звуки. Там, там должен быть его отец. Там он бьёт фашистов. А он, Митька, будет подносить ему патроны, и они вместе прогонят фашистов с завода. И их самый главный наш генерал наградит.
Едва он, припадая на больную ногу, добежал до двери в стене корпуса, как выскочивший оттуда человек схватил его за плечо и спросил строго:
– Ты куда?
– К отцу, – огрызнулся Митька, пытаясь вырваться.
– Нельзя туда.
– Почему?
– Немцы, там немцы, – сказал испуганно дядька, указывая на цех, и, схватив Митьку за руку, потащил к проходной.
– У меня отец здесь, – крикнул Митька, упираясь изо всех сил.
– Убили его. Убили его.
Повторенные слова расслабили Митьку, и он, не сопротивляясь, пошел за дядькой. За проходной тот выпустил Митькину руку и сказал:
– Иди.
– Куда? – спросил Митька.
– Домой.
Митька не успел ответить, что дом сгорел, а мамка пропала, как дядька торопливо, почти бегом направился в сторону торчащих труб от сгоревших домов, всего того, что осталось от посёлка. Митька увидел, как он упал, поднялся и, не отряхиваясь, помчался дальше.
Автоматный треск усилился. Митька встал и пошел в сторону города, всё время оглядываясь на завод. Хотелось пить. Первая встреченная колонка издала хриплый звук и брызнула водой. Вода придала сил, и он торопливо направился в город. Зачем шел, он не знал. Но там люди, они помогут.
И наступила непривычная тишина. Наступила не вдруг. Гул орудий, стрёкот пулемётов и грохот разрывов – все это неторопливо ушло далеко вперёд, а Иван и несколько человек из взвода остались одни в степи. Смотрели кругом и недоумевали, почему так случилось. Казалось, о них забыли, как в суматохе забывают маленьких детей, а те стоят, смотрят по сторонам и не знают, что им делать. И эта оторванность от своих страшит.
И кто-то с внутренним содроганием спрашивает, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно:
– Мы окружены?
Ему возражают:
– Не может быть.
Оставаться здесь без еды, без патронов нельзя, немцы возьмут, как котят. Надо уходить.
Иван почуял, что случилось непоправимое. Кровь ударила в виски, сердце бешено заколотилось. Посмотрел на своих и не увидел в их глазах ничего, кроме испуга. Надо что-то делать. И он выбрался из окопа – опоры солдатской жизни, без которого солдат на фронте беззащитен, и осторожно, всё ещё не веря тишине, встал во весь рост, огляделся и сказал, обращаясь к смотревшим на него с надеждой:
– Что стоите? Пошли.
– Куда? – глядя на него снизу вверх, в один голос переспросили все, боясь покинуть спасительный окоп и страшась неизвестности.
Иван удивлённо посмотрел на них и сказал:
– К своим. Куда ж еще?
Вдруг Евсей громко сказал:
– Мы все отступаем и отступаем, дела наши незавидные. В начальстве никакой правды нет, продают все на свете, снарядов не хватает, их, вероятно, совсем нет. Из несчастной пехоты не поспевают полки формировать, крепости все без боя отдали. Это не война, а только людей переводят. Везде все продали. Надоело до самой смерти. Скорее бы что-нибудь: мир или бы убило меня, что ли. Все измучились, как черти, не знаем день и ночь; живем как в аду. Я не могу, я этого не вынесу! – и лихорадочно стал отдирать петлицы.
Иван сказал ему спокойно:
– За это расстреливают.
И опять истошный голос:
– Всё равно конец, кругом немцы!
Иван, словно проснувшись, скомандовал:
– Смирно.
Солдат, потерявший голову, успокаивается и, сознавая вину, в момент минутной слабости опускает голову, стыдясь сказанного. Иван, оглядев остатки взвода, сказал то ли себе, то ли им:
– Пошли.
И махнув рукой в сторону востока и привычно поправив ремень винтовки, пошел не оглядываясь. Все торопливо выбрались из окопа и пошли за ним, словно боялись отстать и остаться здесь навсегда.
Шла не рота, не взвод, а просто много отдельных людей. Шагали скопом неведомо куда и неведомо зачем. Иван шел, напрягал слух, но тишина давила. В этом было что-то противоестественное.
После грохота и воя снарядов, после свиста пуль звуки войны пропали, словно их и не было, как самой войны.
И кто-то из идущих сзади сказал с затаённой надеждой:
– Братцы, а может, война кончилась?
Но его оборвали:
– Не дури. Как так, взяла и кончилась?
– А так.
В это хотелось верить, но никто не поверил.
Иван ничего не сказал, а на ходу отмахнулся, как отмахиваются от назойливой мухи.
