И каждый понял, что этого не может быть. А где-то впереди война остановилась и дожидается их, потому что без них, без таких, как они, войны не бывает.
Они торопились, словно боялись не успеть на главное в своей солдатской жизни – кровавые бои.
Вдруг пронзительно стрекоча, на них выскочил немецкий мотоцикл с коляской. Иван машинально схватился за брезентовый ремень, вскинул винтовку и, не целясь, выстрелил несколько раз по мотоциклу.
Мотоциклист, вдарив по газам, едва не опрокинувшись, с задранной вверх люлькой умчался в степь.
Эта решительность подняла значимость Ивана в глазах таких же, как и он, бедолаг, голодных, измотанных и грязных, бредущих на восток.
Пошел проливной дождь, стало труднее шагать, глина комками цеплялась за сапоги. Сделали привал, поели сухарей.
Так и брели без особой спешки, поскольку утратили всякое представление о цели.
Шли ночью, так меньше шансов напороться на засаду или на остановившихся на ночлег немцев.
Днем прятались в балках, выставив часовых. Им казалось, что идут вечность, и война ушла далеко вперёд, и они никогда не доберутся до своих.
Вдруг до них донёсся гул, и они поняли, что война не кончилась. Этим звукам войны обрадовались, как чему-то родному. Хотели идти днём, но Иван цыкнул:
– Успеем. Днём, как на ладони. Подстрелят, и чихнуть не успеешь.
Никто не возразил, понимая, что кто-то должен принимать решения. Но голод не давал покоя. Попалась разбитая повозка, на дне нашли два пыльных сухаря. Поделили поровну, до крошки.
Ночью сполохи и грохот мешали спать, небо озарялось в красно-желтый цвет, и эта жуткая картина наводила на них страх, что немцы перейдут Волгу, а они не успеют догнать своих.
Утром осторожно, чтобы не напороться на немцев, пошли дальше. Впереди показались окопы, и по выброшенной земле в сторону запада поняли, что свои.
К окопам бежали бегом. Откуда только силы взялись. Тут их встретил заградительный отряд пограничников в зеленых фуражках. Разговор короткий: дезертирство, сдать документы и оружие. Все приуныли, а Иван вскипел:
– Я уже год на войне, за подбитый немецкий танк у меня орден Красной Звезды!
Он с силой распахнул шинель. Темно-вишнёвая звезда сильно выделялась на фоне выгоревшей до белизны гимнастёрки.
– А у него медаль за отвагу, – кивнул Иван на Григория.
И наклонившись к рядовому с новеньким автоматом, спросил:
– А где ваши ордена?
Пограничники, понурив головы, молчали. Их командир, махнув рукой в сторону Волги, как бы сказал «проходите». Иван, пока вёл свою команду дальше, с горечью думал: «Вон куда отодвинулась граница-то наша!»
Но теперь в глазах не было страха: кругом свои. И хоть голод одолевал, сердца успокоились. Так успокаиваются дети, увидев рядом родителей.
И никто их не остановил, никто не спросил, кто они и откуда. Один капитан, чьё лицо показалось Ивану удивительно знакомым, спросил, перегораживая своей фигурой дорогу:
– Куда путь держим, славяне?
Иван остановился, поднял утомлённые последней неделей глаза и спокойно, как равный равному, сказал:
– Куда скажут, туда и пойдём.
И уже иронично добавил:
– Дальше фронта не пошлют.
Такой ответ повеселил офицера, и он сказал:
– Заворачивай ко мне, а то ужин простынет.
Слово «ужин» согрело давно истосковавшиеся по нормальной еде желудки. И второй раз звать не пришлось: ноги, сами того не сознавая, повернули в сторону кухни.
Повар встретил их неприветливо. Повара вообще чужих не любят. Их же кормить надо, а на всех еды разве напасёшься.
Он хотел этих истёртых войной пришельцев отправить восвояси, но капитан, думая о своём, глядя куда-то вдаль, сказал тихо:
– Накормить.
И добавил, грозя круглолицему повару пальцем:
– Как следует. Смотри у меня.
От таких слов повар огорчился ещё больше, но возражать командиру не посмел, а только бурчал себе под нос:
– Чужих корми, а своих, значит, не надо.
Ивану хотелось что-то сказать этому разжиревшему, как коту на сыродельне, человеку. И он бы сказал, но ароматная каша, попавшая в его котелок, вернула ему хорошее настроение. И из всех слов, что у него были, он сказал, как бы подводя итог:
– Спасибо.
Лицо повара растянулось в улыбке, и он спросил с сочувствием:
– Давно идёте?
– С неделю, – ответил за Ивана Григорий.
Повар покачал головой и спросил, трогая поварёшку:
– Может, ещё?
Но и первый раз хоть и по приказу положенной каши оказалось достаточно, добавки не потребовалось.
А Иван кивнул в сторону куда-то подевавшегося офицера и спросил:
– А это кто?
– Комбат, – наклонившись к Ивану, тихо сказал повар, помешивая поварёшкой кашу.
Капитан появился неожиданно, когда ложки выскребали последнею кашку со дна котелков. Подошел к Ивану и, глядя на его звезду, сказал:
– С комполка решил. Все остаётесь. Во второй роте, у меня.
Иван быстро поднялся, хотел возразить, но понял, что всё решено, и промолчал. А с другой стороны, он хоть по-человечески отнёсся. Поэтому смотрел на капитана и ждал разъяснений.
А комбат, слегка повернув голову, сказал стоявшему за спиной ординарцу:
– Проводи народ.
– Куда? – поинтересовался тот.
– Куда, куда, к Митричу, – слегка раздосадовано приказал батальонный.
