Комармии сначала удивился, потом возмутился, промолчал и подумал: «Что сделано, то сделано. Даже эти две задачи как магнит притянут немцев. А значит, в других местах можно продохнуть».
По-военному переправу дивизии следовало назвать форсированием водной преграды при огневом воздействии противника. Так комдивизии и сказал замкомфронта. Зря сказал, только нервы потратил. У того в голове только приказ и глаза навыкат. А уж что и как, не его дело.
Переправились с горем пополам. Немец лупит, Волга дыбится. Те, кому повезло переправиться, с берега сразу в бой.
Дивизия ударила. Взяла нахрапом вершину кургана, долго истекала кровью, пытаясь удержать курган, потом откатилась. И снова в атаку, и снова откатилась. Вокзал остался за немцами и вершина. От батальона ноль без палочки, от другого тоже, а результата никакого. Всё впустую. Как говорится, всё коту под хвост.
Кому-то очень хотелось радостным голосом, доложить на самый верх, в Москву:
– Вокзал и Мамаев курган наши.
Но не случилось. И полдивизии как не бывало, ранены и убиты. Комдивизии курил не переставая, внутри него всё кипело. Ещё день, два и неким будет командовать. Кого винить – комфронта, комармии? Кого ни вини, людей уже нет. И верхняя бездумная настырность раздражала его. Но приказ не отменяли.
На воздухе было легче. За сутки привык и уже не чувствовал запах гари. Посмотрел на часы.
Сталинградское время глазами не определишь. От дыма небо кажется сумеречным, и солнце проглядывает, как сквозь неплотную ткань. Поди пойми, то ли полдень, то ли вечер. Город чадил, догорая, к небу тянулись столбы прогорклого дыма и утекали за Волгу.
И понял комдивизии, что не взять ему Мамаев курган и вокзал не удержать. Так и случилось. Только людей зря положил. И будет дивизия истекать кровью, а когда кончатся силы, окажется всё напрасно. И кого винить в этом? Кого? Немцы все равно разрезали армию, как пирог, и вышли к Волге. Что с Мамаева кургана, что с берега, все переправы видны, как ни крути.
Встал комдив и вышел на воздух. Там и курится легче, чем в блиндаже, и мысли не так сильно одолевают. Только спокойней не стало.
Немцы наступали. Не на стыке двух армий, где командующий фронтом их ждал, а навалились сначала на одну, потом на другую. Фронт затрещал, и казалось, вот-вот лопнет и полетит в тартарары. И ничего он не сможет сделать, а только угнувшись переживать не за солдат, не за Сталинград, а за себя.
Рухнет фронт, возьмут немцы город, и не простит ему верховный, не простит. Такие мысли угнетали ещё сильней. Дивизий бы свежих. Да где их взять.
Он хотел удержать немцев между Доном и Волгой, а они, порвав крепкую, как ему казалось, оборону, помчались к Сталинграду.
И он вдруг осознал, что город не готов к обороне. И сил, чтобы удержать город, и подготовки нет. Ни противотанковых рвов, ни траншей, ни огневых позиций – ничего. А самое главное – людей нет. Только одна дивизия НКВД да рабочие батальоны. А всё, чем он командует, далеко, и когда вернутся, отступая, неизвестно. Если вернутся. А может случиться и такое, что расчихвостят при отступлении его две армии в пыль и муку. И будет он отставной козы барабанщик.
Они сейчас, обороняясь, отступают. Дивизий много. Но что это за дивизии? Одни сформированы летом и сразу оказались на передовой. Другие уже успели повоевать, и людей в них столько, что и на бригады не тянут. Хорошо если наберется тысяч пять-шесть, а в иных и этого нет. Как нет пока той точки, от которой, отталкиваясь, можно создать устойчивый фронт.
Он так и не понял. Не понял, что нельзя бросать в наступление измотанные беспрерывными боями войска и при этом требовать от них жесткой обороны.
Разные мысли возникали у комдивизий, когда сверху спускали приказ, и они думали:
– Неужели он не знает нашего истинного состояния? Дивизии почти «голые». Ни артиллерии, ни людей. Много ли навоюешь одними винтовками?
В сентябре он проглядел главное. Он проглядел, что в помощь немецким пехотным дивизиям подошли танковые. И сиюминутные успехи начала сентября не принесли ничего ни армиям, ни ему. Только потери, потери. И он сам, и весь фронт висел на волоске. Но главное – он сам.
Верховный ему это не простит. Развал Брянского фронта и сдачу Орла и Брянска простил, а Сталинград нет. И горько ему стало от этих мыслей.
А немцы уже ворвались в город и вышли к Волге. Кем воевать, кем отбиваться? И послал переправившуюся с горем пополам через Волгу дивизию взять вокзал и Мамаев курган. И взяли. Радостным голосом отрапортовал на самый верх:
– Вокзал и Мамаев курган наши.
А как же, надо перед другими фронтами в грязь лицом не ударить, показать немцам кузькину мать. Чтоб на самом верху заметили его радение, чтоб всем в пример поставили. Вот какой Сталинградский фронт молодец. Немца бьёт и бьёт.
Но это только слова, слова. А результат… Доложил – и зря. Ни вокзал, ни курган не удержали.
А верховный не забудет, спросит, обязательно спросит и про вокзал, и про курган. Что ответить, что?
