Курган, курган, будь он неладен. Сколько ещё дивизий надо бросить, чтоб взять, и сколько ещё, чтоб удержать. Да где их взять? Бесконечно давать не будут. И другим фронтам надо. Не ему одному.
Третий раз комармии пошёл встречать комфронта, а того всё не было. Первые два раза зря проходил. Комфронта так и не переправился. Комармии, все больше и больше раздражаясь, ходил по берегу взад-вперёд, вглядываясь в гладь Волги.
Прибытие комфронта, который не очень-то любил вылезать из блиндажа, не предвещало ничего хорошего. Появится и будет материть всех направо и налево, и плевать, что армия держится из последних сил.
Комармии, озлобленно пиная валявшиеся на песке под ногами деревяшки, ходил по берегу взад и вперёд и без конца курил.
Бесконечной, непрерывной вереницей тянулись к переправе раненые, в окровавленных повязках, поддерживая друг друга. За ними, работая локтями, извиваясь, как змея, с забинтованными ногами, тяжело и часто дыша, полз красноармеец.
Комармии отвернулся и стал вглядываться в темнеющую гладь волжской воды. Только в третий раз комфронта, перед этим долго раздумывая, решился на утлом бронекатере, как на какой-нибудь рыбачьей лодке, как какой-нибудь босяк, переправиться в Сталинград.
Как он не хотел в Сталинград, а пришлось. С самого верху позвонили. Сам позвонил. Вот и пришлось рисковать.
И мысль, что он может погибнуть от случайного снаряда или бомбы, не давала ему покоя. Даже раненого его не спасут. Попробуй вытащи с середины Волги с тонущей скорлупки хоть комфронта, хоть кого, когда немцы палят так, что небо с овчинку кажется. И чихнуть не успеешь, как рыб кормить отправишься.
И всё-таки его переправили. Скрипнули сходни под тяжестью комфронта и замолчали.
Он появился в штабе армии неожиданно и прямо с порога сказал:
– Пришел поглядеть, как вы тут живы.
Все встали и, глядя на него, ждали, что он ещё скажет. Может обматерить, за ним не заржавеет. Судя по голосу, думали, грозы не избежать.
И, правда, он недовольным голосом, делая на последнем слове ударение, сказал:
– Товарищ Сталин приказал самому побывать у вас и доложить, что здесь творится.
Где-то далеко грохотало. Он, оглядев стоящих и подавшись вперёд, спросил:
– А где комармии?
Начштаба вдохнул и выдохнул:
– Пошел встречать вас.
– Где его чёрти носят? Или думает, он один у меня?
Начштаба дернул плечами, не зная, что ответить, чтоб не вызвать бурлившее недовольство в комфронта наружу. И приготовился докладывать обстановку, потянулся рукой к карте.
Но комфронта отмахнулся, не за этим приехал. У него было только одно желание: побыстрее убраться отсюда. А то наступит ночь и придётся куковать на этом берегу. Оставаться не хотелось. В этом непрекращающемся грохоте ему было не по себе. И он по поводу отсутствия комармии выругался:
– Шляется х…р знает где, а я сиди жди. Больше мне делать нечего…
И желая сказать хоть что-нибудь штабным, раз комармии нет, произнёс:
– Думал, у вас тут дым коромыслом, а у вас тут ничего, спокойно.
Начштаба вслух не сказал, а про себя подумал, глядя на комфронта:
– Днём бы посмотрели, как нам тут весело.
Вернулся комармии и пошли ужинать. А как же, начальство, да ещё с дальней дороги, и не покормить. Ели молча, говорить не хотелось.
Прибыл вызванный комдивизии. И комфронта, строго глядя на него, вытирая замасленный рот салфеткой, недовольным голосом спросил:
– Как же вы немцам тракторный завод-то отдали?
Комдивизии, не чувствуя за собой никакой вины, глядя в глаза комфронта, доложил:
– Сколько могли, держались. Нет людей. Кончились люди.
И этому уставшему до безумия человеку хотелось упасть и заснуть хотя бы часика на три. А стоял перед комфронта и держал себя из последних сил, чтобы не упасть и не заснуть.
Комфронта махнул рукой, не желая продолжать раздражавший его разговор, и склонился над тарелкой.
Комдивизии, повернувшись и опираясь на стенки блиндажа, тяжело переставляя ноги, вышел.
После этого комфронта заспешил к себе, на другой берег, чтобы позвонить и отчитаться, что лично побывал в городе, и по голосу уловить, доволен верховный или нет.
Бронекатер ждал. Опять сходни скрипнули, освободившись от грузного тела. Катер задрожал, сползая с песчаной отмели и развернувшись и поднимая волну, направился к другому берегу.
Только у себя в блиндаже комфронта с облегчением выдохнул.
А в штабе после его отбытия слегка успокоились и занялись повседневной работой. Ночь-полночь, а бумаги заснуть не дают. И пока последняя не будет заполнена и подписана, надо работать.
«Сидел бы на месте и людей бы не беспокоил. И без него голова идёт кругом», – подумал комармии, проводив важного гостя и вернувшись к себе. Настроения не было.
Утро не принесло спокойствия. Немцы наступали. У них приказ – взять Сталинград к концу сентября. Вот и лезут вон из кожи. Дом за домом берут, хоть и черепашьим шагом, а идут к Волге.
