У артиллеристов после ранения товарища боевой запал исчез. Им не хочется выходить из укрытия. Может, приказ отменят, теплится в нас надежда. Пирожок посматривает на часы, время идёт, страх усиливается.
И вдруг Вилли осознал, что в Сталинграде все дороги ведут к смерти, только одна чуть-чуть длиннее, другая короче. А ему не хочется умирать. Не хочется. За кого умирать? За что ему это? Почему он должен страдать, как все. Почему?
Каждый думает про себя то же самое: «Что я могу? Я могу только умереть. А если повезёт, то уеду раненым праздновать Рождество. Если повезёт…»
Все молятся, всем страшно. Слышит ли нас бог? Или ему сейчас не до нас. Он оглох от непрерывного грохота. И махнув на всех рукой, сказал:
– Делайте что хотите.
Минуты перед атакой самые ужасные. Все внутри дрожит и трясётся. Безумными от страха глазами смотришь на остальных. Их глаза не врут, им тоже страшно. Только высунешься, и смерть схватит тебя и потащит в преисподнюю.
Все, время вышло, надо выбегать под пули русских. Может, когда я буду бежать, страх отстанет от меня. Сердце бьётся так, словно ему тесно в груди и оно рвётся наружу. Пули ударяют в валящиеся кирпичи то справа, то слева.
Пушка мешает русским прицельно стрелять. Если б не она, все были давно мертвы или ранены.
Бежим и стреляем. Куда и зачем, неважно. Когда нажимаешь на курок и пули, вылетая, толкают автомат и тебя в другую сторону, на мгновение кажется, что страх отступает.
Русский пулемёт полоснул по нам. Мы припадаем к спасительной земле. Кто-то не успел. Русская пуля вонзается в него. Он падает, зажимает рукой рану и кричит. Ему больно. Мы слышим не свист пуль, грохот снарядов, а только его голос:
– А-а-а…
Крик боли вонзается сильней, чем пули. Выворачивает всё внутри. Нет сил терпеть эти вопли. Все думают про себя: «Чтоб ты поскорее сдох и замолчал».
Но он, не переставая, орёт. Кажется, каждый готов его пристрелить, чтоб больше не слышать душераздирающего крика.
Сверху летит граната. Вилли смотрит, как она медленно падает, как будто это не граната, а птица. Сейчас она упадёт, взорвётся, и это последнее, что он видит в жизни. Успевает уткнуться лицом в землю. Барабанные перепонки сейчас треснут. Что-то сильно ударяет по каске. Жив. Даже не ранен.
Крикун замолчал – это хорошо – может, навсегда. Через секунду все забыли о нём.
Пушка грохочет, пулемёт замолкает, мы ползём вперёд. Ещё чуть-чуть – и мы ворвёмся в дом. Последний бросок. Сверху, одна за одной, падают гранаты, и осколки летят над нашими головами. Хочется вжаться в груды кирпича и щебёнки. Гранаты, гранаты. Они сыплются нам на головы, как дождь. Не отрывая лица от земли, шепчем:
– Господи, спаси!! Господи, помилуй!!!
Наступать охота пропала. Теперь самое время отползать, пока всех не убили. Артиллеристы прикрывают нас. Убегаем и прячемся за стену, смотрим, кого нет. Выглядывать и смотреть, кто, где лежит, нет желания. Смерть только и ждёт нас.
Артиллеристы спускаются к нам. У них двое убитых и один раненый. Они сидят на корточках в углу и молчат, ещё не осознав, что остались живы. Седоусый артиллерист, глубоко вздохнув, сказал раздраженно:
– Что они так вцепились в этот дом? Можно подумать, у них там жена и дети. Черт раздери этих русских.
Он стучит кулаком по коленке, выбивая из себя накопившуюся злость, и спрашивает нас:
– Когда же это кончится? Когда?
Ему никто не ответил. Настроение у всех отвратительное. Пирожок в конуре и его не слышно. Переживает, что не взяли дом. Лучше б переживал за убитых.
Вилли уже второй год на войне, а ему кажется, что всю жизнь. А вся предыдущая жизнь – сон. А может, наоборот: проснусь дома, а война – просто кошмарный сон, просто сон. И Сталинград – сон, и Пирожок, и всё, всё…
Хелен так ни разу и не написала. Наверное, кто-нибудь другой крутится вокруг неё. Ей льстит чужое внимание. Может, она думает, что меня нет среди живых. Писать мертвецу выше её сил.
Злоба охватывает Вилли, и он думает: «Будь она проклята, и все вместе с ней».
Писем от отца давно нет. Может, он тоже понял, что взять Сталинград не просто. Ох как не просто. Перестал писать и спрашивать: «Когда, когда, когда?»
Мать пишет только про себя и чуть, про отца. Наверное, благодаря её молитвам он жив. Он ещё жив…
Наш фронт сейчас – широкая улица между выгоревшими дотла домами.
Вилли, осторожно выглядывая, смотрит на соседний дом и говорит сам себе:
– Война в России – это война.
Кто-то, стоящий рядом, спрашивает:
– Ты о чём?
Вилли не отвечает, только отмахивается. Говорить не хочется. А хочется спрятаться куда-нибудь, не видеть никого и ничего и не слышать, а только повторять как молитву:
– Война в России – это война.
И просить бога, чтоб она поскорей закончилась. Поскорей. От былого лоска и уверенности прошлого года нет и следа. Мы – кучка завшивленных, покрытых грязью, безумно уставших людей.
Из приёмника раздаётся его голос. Мы распрямляемся, затихаем, боясь пропустить хоть одно слово. Он воодушевляет нас. Мгновенно забываем, что было пять минут назад. И каждый повторяет, как молитву:
– Кто, кроме него. Кто, кроме него.
