Приёмник хрипит, исковерканные слова вылезают из него, и всё равно радуют слух и дарят надежду. Мы ловим каждое слово, словно боимся, что слов не хватит на всех. Молчим, и каждый готов кричать:
– Мы возьмём этот чёртов Сталинград!
– Мы, мы…
Приёмник перестаёт хрипеть. Как только он замолкает, все теряют последние силы. Надо упасть и лежать, лежать, отдохнуть хоть чуть-чуть, до ужина. Спать и только спать.
Утром собраться с силами и взять треклятый дом. Может, это последний дом, который защищают русские. А за домом – Волга.
После они сдадутся, и мы, наконец, разъедемся по домам. Все вспоминают про Рождество и думают, что будут встречать его дома, вспоминают своих домашних и улыбаются.
Одна надежда, что всем воевавшим дадут по медали «Сталинград». Не можем же мы приехать в Германию на Рождество без медалей. Можно произнести тысячу слов о нашем героизме здесь, но одна медаль перевесит все слова.
Когда рассказываешь о боях, все глядят не в рот, а на медаль. Она красноречивее всех слов.
Вилли смотрит в небо, над головой проплывают закопченные облака, он с сожалением думает:
– Только бы нам не надорваться в этом наступлении.
Но откуда-то прилетают снаряды и рвутся на улице, брызгая осколками во все стороны, поднимая столбы пыли до неба.
Если вдруг наступит тишина, все сойдут с ума. Тишина пугает людей, привыкших к грохоту. В тишине есть что-то противоестественное для людей, живущих на войне.
Наступает ночь, и становится тише. И всё равно где-то грохочет, стрекочет. Даже ночью война не отдыхает.
Вилли падает и проваливается в сон. Снится мать, и он улыбается, но вдруг ему становится страшно. Что она делает в Сталинграде? И их дом как оказался тут? Если русские разрушат их дом, где они будут жить? С чувством страха просыпается. И думает: «Слава богу, это только сон. Только сон».
Долго ворочается с боку на бок, но заснуть не удаётся. Хуже того, вши тоже проснулись и решили плотно поужинать. Вилли ругает их:
– Когда же, чёрт вас возьми, вы угомонитесь.
Они не слышат его. От сытой жизни только жиреют. Вилли с остервенением скребёт искусанные места, чтоб унять нестерпимый зуд. На секунду это помогает. Скорей бы наступило утро, может, тогда они угомонятся. Не могут же они бесконечно, сутками напролёт, пить его кровь.
Митька обвыкся на войне и чутьём маленького зверька научился находить еду. Её всё время надо искать и искать. Ведь завтра можно ничего не найти. А бегать целый день с пустым желудком не очень-то весело. Забираясь в разбомбленные дома, он первым делом искал кухню в надежде, что люди, покидая свои квартиры, оставляли хоть что-нибудь съестное.
И ему однажды повезло. Здорово повезло. В одной квартире нашёл мешочек сухарей и был так счастлив, что вскрикнул от радости. Эту находку таскал везде с собой. И рука, повинуясь зову желудка, нет-нет да и тянулась туда. Поэтому не прошло и трёх дней, как от сухарей ничего не осталось. Даже пыльные крошки, с осторожностью высыпанные в ладонь, принесли хоть и не чувство насыщения, но маленькую радость.
Вот и сейчас Митька, поглядывая то по сторонам, то на небо, то под ноги, пробирался через развалины дома.
Какая-то женщина в черном платке и засаленной телогрейке пыталась вытащить торчащую из горы кирпичей толстую доску. Она тянула, а та ни с места. Сделав несколько попыток, хотела бросить. Но Митька, увидев живого невоенного человека, обрадовался. В одно мгновение оказался рядом с ней и разбросал кирпичи, потом пошевелил доску сначала вправо, потом влево и ещё вверх и вниз. Доска неожиданно подалась.
Женщина, удивлённая его неожиданным появлением, порадовалась тому, как он ловко освободил доску, и восхищённо сказала, всплеснув руками:
– Во, молодец.
Взяла доску за конец одной рукой, оглянувшись и махнув рукой, сказала негромко:
– Пойдём.
Второго приглашения Митька ждать не стал, а схватившись за доску позади неё, старался не отставать. Она оглянулась на него и сказала улыбнувшись:
– Маленький, а всё мужичок.
Шли недолго. Свернули во двор. Собственно, окруженный полуразрушенными домами, это уже не двор. В середине, возвышаясь небольшим холмом, была землянка, рядом из кирпичей очаг.
– Вот и пришли, – сказала женщина, бросая доску у входа, нырнула внутрь и вернулась с топором. Протянула Митьке и сказала строго:
– Дров наруби.
Митька в надежде, что его за его труды непременно отблагодарят, рьяно взялся за работу. Топор был тупой, и дело не спорилось. Митька злился на женщину, на доску, плохо поддающуюся его стараниям, и весь вспотел, пока превращал её в короткие дрова, которые тут же сложил кучей у входа.
Дверь землянки распахнулась, оттуда вышла знакомая женщина, а следом маленькая белокурая девочка. С любопытством посмотрела на Митьку, стеснительно опустила глаза и спряталась за мать.
Женщина посмотрела на дрова, на него и спросила:
– Тебя звать то как?
– Дмитрий.
