Иван так и не привык, что Григорий главней всех, даже главней его. И зависть не давала ему покоя.
Вышли на воздух, подбежал молодой солдат и сказал тихо, словно сообщая военную тайну:
– Немцы пушку притащили, вон стоит.
И показал на угол противоположного дома.
Григорий, обернувшись и поманив Ивана, показывая на орудие, сказал:
– Стреляй только по прислуге. Только по прислуге.
Иван, соглашаясь, кивнул и пошел по лестнице на второй этаж. Пушка была, как на ладони. Немцы засуетились, то там, то сям мелькали их головы. Значит, наступать будут.
Вдруг всё затихло, и в наступившей тишине сквозь облака пробилось солнце и осветило израненную и не перестававшую дымиться землю.
С немецкой стороны застрочил пулемёт, и кирпичи брызнули осколками в разные стороны.
Иван видел только каску пулеметчика, спускавшуюся на глаза. Прицелился, затаил дыхание и плавно нажал на спусковой крючок. Винтовка выстрелила и толкнула Ивана в плечо.
Немец вскрикнул, упал лицом на пулемёт, словно решил отдохнуть. Кто-то, невидимый Ивану, оттащил убитого в сторону. И другая каска нависла над пулемётом. Иван подождал, пока немец прицелится и начнёт стрелять, потому что в грохоте пулемёта его выстрел будет не слышен.
Пулемёт затарахтел, и Иван, затаив дыхание, нажал на курок.
И немец заорал так, словно из него одну за одной вытягивают жилы. Видно, пуля только зацепила его. Крик перекрывал грохот и свист.
Кто-то невидимый убрал пулемёт. И Иван стал смотреть, куда они его поставят, а немцы, словно передумали, и больше не показывались.
Вдруг из-за сложенной кирпичной стены выскочили артиллеристы, быстро зарядили орудие и выстрелили. Как говорится, в белый свет, как в копеечку.
Иван прицелился в подносчика снарядов. Тот шагнул и, не выпуская снаряд из рук, упал. В грохоте немцы ничего не поняли, а потом, словно опомнившись, пригнулись и стреляли без перерыва. Пушка, выплёвывая огненные струи в сторону Ивана, каждый раз вздрагивала и подпрыгивала.
Дом от каждого попадания гудел, даже, казалось, шатался, но продолжал стоять.
Немцы выбежали на улицу и, пригибаясь, побежали в их сторону по улице. Сзади бежал коротышка. Размахивая над головой пистолетом, он что-то кричал, подбадривая подчинённых. Они торопились под стены дома, как проникнут внутрь, ещё не знали. Главное для них – убраться с открытого пространства.
Редкие выстрелы русских почти не слышны в грохоте пушки. И пока немцы бежали к дому, Иван несколько раз успел выстрелить по ним, а попал или нет, как тут поймёшь – все стреляют. И самому поберечься надо.
И когда до дома осталось совсем ничего, по бегущим заработал наш пулемётчик. Пыль, осколки кирпичей взвились между ними. Они прижались к земле и не целясь стали стрелять по дому.
Наш пулемётчик затих. Немцы продолжали ползти. Сейчас они будут под стеной. Сейчас.
Иван выругался, сорвал кольцо, замахнулся, кинул и крикнул:
– Получи, фашист, гранату!
И все, словно спеша, стали кидать гранаты. И у стены один за одним вдруг выросли взрывы.
То ли осознав, что дом им не взять, то ли от испуга немцы стали отползать. Двое остались лежать недвижимы.
Стало тихо. Нет, где-то невдалеке грохотало. Но здесь наступило затишье. Именно затишье. Тишина давно покинула Сталинград.
Понимая, что нахрапом выкурить русских не получится, немцы отступили.
Григорий постоял у амбразуры, посмотрел на опустевшую улицу, на лежащих недвижимо в оливковых шинелях немцев и сказал, обращаясь ко всем:
– Пошли отдохнём.
Когда спустился, все уже собрались в подвале. И возбуждение от боя уже почти прошло, хотелось упасть и заснуть. Но голос Григория вернул в действительность:
– Шинели скиньте, пусть обвянут. В сырой шинели и мокрой обуви много не навоюешь.
Но Иван не послушал Григория, а повалился на кровать, как есть, и провалился в небытиё. Сколько он спал – минуту, две, а может десять?
Завтра или послезавтра это пройдёт, но сегодня, сейчас хотелось отлежаться. Кто-то буркнул, недовольный тем, что Иван разлёгся в неподходящее время. В другой раз он бы высказал всё, что думает о бурчании, но сейчас промолчал. Тратить силы на пустую болтовню не хотелось, а хотелось оказаться дома за столом среди семьи и смотреть на спокойные, не ведавшие войны, лица и самому не знать о ней.
Но она здесь, она в нём, и тут же дала о себе знать: снаряд ударил в стену, за ним ещё и ещё.
Немцы обозлились, что наступление провалилось. Их артиллерия долбила стены. Дом при каждом попадании вздрагивал, но продолжал стоять.
Вдруг обстрел закончился. Все ждали продолжения. И в минутном затишье и расслабленности не хотелось подниматься наверх.
Голос Григория вывел всех из оцепенения:
– По местам, ребятки, по местам.
А Ивану сказал отдельно:
– Пошли, Иван, гости пришли, встречать надо.
Он поднялся и пошел вслед за всеми.
Едва немцы выбежали, как застучал «максим». И они сразу залегли. Крик их командира вывел из оцепенения, и они поползли вперёд. А пушка с остервенением била в стены дома.
И Иван, и все приседали при каждом попадании. Артиллеристы, оставшись втроём, словно желая подавить свой страх, стреляли без перерыва, стреляли не целясь.
