– Рации все время на приеме на нашей волне. Общение по радио в самом крайнем случае. На связи с корпусом только моя радиостанция. Все команды жестами, флажками и фонарями. Если нет возможности разглядеть мой сигнал или сигнал своего непосредственного командира, делайте как он, решайте сами на месте, проявляйте инициативу, но помните об основной задаче. И еще. – Соколов помолчал, подбирая слова. – Я должен вам сказать об этом еще раз, а вы доведите до своих подчиненных. Напомните им, что говорилось перед отправлением группы из расположения нашей части. С июня сорок первого года я не раз участвовал в таких рейдах по тылам противника. Неизбежны потери. Кто-то может быть убит, кого-то ранят. Помощи ждать неоткуда. Группа должна выполнять основное задание, поставленный приказ. Каждый должен понимать, что он советский солдат. Плен – позор для бойца Красной Армии. Обо всех, кого мы потеряем в этом рейде, будет доложено командованию. И об обстоятельствах гибели или ранения. О других обстоятельствах, по которым мы потеряли бойца. Когда территория будет освобождена от фашистов, специальные службы будут опрашивать местное население, проводить расследования. Все погибшие будут найдены и похоронены с почестями в братских могилах. Об их подвиге будет сообщено родным и близким. Я хочу, чтобы об этом не забывали. Никто не будет забыт! И каждый должен до конца выполнить свой долг!
Соколов говорил эти слова, понимая, что он сейчас сам становится похожим на своего зануду-замполита Краснощекова. Но в то же время вспоминал события прошлого года, когда он сам со своим экипажем оказался в плену у немцев и только благодаря смелости и находчивости Омаева им удалось вырваться к своим и вернуть матчасть. Они смогли спасти свой танк, и еще несколько экипажей на других танках бежали с танкистами Соколова. Вспоминать было стыдно, хотя вины за собой и за членами своего экипажа Соколов не чувствовал. Их взяли в плен оглушенными, в бессознательном состоянии. Он помнил жуткое чувство стыда и безысходности, когда они сидели под замком и ничего не могли сделать. Чем пережить такое еще раз, лучше умереть, лучше последний патрон оставить для себя!
Заворчали двигатели, и колонна тронулась. Поземка заметала гусеничный след. Соколов вел машины по шоссе около километра, пока не появилась грунтовая заснеженная дорога, которая шла вдоль склона небольшого холма к вершине. «Зверобой» резко повернулся на одной гусенице и свернул на дорогу. Вслед за ним один за другим сворачивали танки. Еще несколько минут, и Алексей дал команду остановиться и замаскировать машины чуть ниже склона с западной стороны, в небольшом низком березняке.
– Старшина! Выставить боевое охранение. Всем отдыхать. Сайдаков, сменишь меня через два часа. Омаев, с пулеметом за мной.
На вершине холма за стволом поваленной березы Соколов со своим пулеметчиком улеглись на свернутый брезент и стали наблюдать. Дорога, местами занесенная снегом, тянулась пунктиром к видневшемуся невдалеке поселку. Сейчас разглядеть что-то в населенном пункте даже в бинокль было сложно. Соколов стал водить биноклем по сторонам, разыскивая ориентиры, которые можно использовать во время прорыва к поселку и самого боя. Вот на топографической карте в двухстах метрах от восточной окраины поселка небольшой байрачный лесочек характерной овальной формы. Вот он на местности. Мимо него вдоль оврага должна проходить грунтовая дорога. Она ведет в поля к отметке «Отд. 2 совх.». Сейчас там, в этом втором отделении совхоза, конечно, не осталось никаких временных построек, а сожженные поля занесены снегом. Южнее поселка еще одна небольшая возвышенность с отметкой 25,1 и значок геодезического пункта на ней.
Разглядывая местность, находя ориентиры в самом поселке в виде пожарной каланчи, водонапорной башни, Соколов все делал машинально, почти не задумываясь. Обычная работа командира перед боем. А мыслями он уносился назад, вспоминая глаза мирных жителей, смотревших, как уходят солдаты, оставляя поселок.
– Как у тебя дома, Руслан? – спросил Алексей.
– Ждут, – коротко ответил танкист.
– Да, ждут, – отозвался лейтенант. – Все ждут от нас. Надеются. Особенно женщины.
– Самая трудная у них участь, – добавил Омаев. – Во все века они должны были сидеть и ждать. Это очень трудно – ждать, когда ничем не можешь помочь, руками не можешь. Мы хоть можем воевать, убивать врагов, что-то делать для победы. А они?
– А они приближают победу тем, что любят нас, ждут, верят и надеются, – возразил Алексей. – Ты видел, как изменился Бочкин, когда неделю назад получил письмо от своей певицы?
– Да, он говорил. У Лизы все хорошо, она учится в своей консерватории, и нога совсем зажила. Сказал, что теперь ему проще, что не надо за Лизу беспокоиться. А раньше сердце рвалось на части.
– Светает. – Соколов поднял голову и посмотрел на поредевшие облака. Небо за ними начинало светлеть, а над горизонтом появилась еле заметная яркая полоска.
