Уже не было чуждым сидеть на софе в гостиной, где по обе стороны находились брат и отец. Со временем мальчик стал вставлять ничего не значащие фразы в обсуждения тех или иных тем, не боялся переспрашивать, если ему было что-то непонятно. Гэвиус всегда с энтузиазмом объяснял мелочи Витусу, а вот барон делал это с большой неохотой, будто бы объяснил разницу между ложкой и вилкой. Время шло, природа укрыла леса покрывалами из листьев, разукрасила в оранжево-жёлтые тона; деревья обнажили свои ветви, а вечер наступал на несколько часов раньше. Двумя словами, пришла осень, а за ней день, что стал роковым для мальчика.
Это случилось ранним утром. Гэвиус, как и обычно, поднялся на чердак к Витусу и, разбудив брата, объявил:
— Сегодня едем на прогулку! Я ведь обещал свозить тебя в лес, вот, держу слово!
Отпрыск Овечки и правда был рад полученной новости; где-то внутри него теплилась надежда на встречу с матерью, на один короткий разговор. Пару слов — большего он и не просит. Душа жаждала этого, как нищий куска хлеба, но разум подсказывал, что подобному не бывать. Увы, что правда — то правда: это никак не могло случится.
В экипаж они сели под ласковые лучи солнца, цокот нетерпеливых лошадей. Витус укутал своё тело в плащ и с прищуром поглядывал на проходящих мимо людей. И пусть кучеру было велено объезжать густонаселённые места, сын барона в сопровождении незнакомца изредка попадался на глаза ноксианцам. В телеге они были одни, наслаждаясь приятным днём и тёплыми лепёшками, взятыми из усадьбы.
— Тётя Грестилия и правда чудесно готовит! — заявлял Гэлиус, согревая брата своей улыбкой, точно солнце, дающее тепло подрастающему ростку, так и молодой человек намеревался вырастить из ягнёнка полноценного барана.
Их путь был быстрым, потому как огибал городские стены и оживлённые дороги. За неопределённое количество времени они добрались до окраины леса; братья покинули повозку и отправились на пение пташек, входя в дикое царство, где хозяйничают бурые медведи, грозные кабаны и дикие волки. Но сейчас их встречали лишь пищащие белочки, пролетающие над головами синички и шуршащие в траве кролики. Это был тот самый мир, который Овечка желала бы своему отпрыску — безопасный, спокойный.
Витуса распирало от желания сорваться с места, последовать за вольными ветрами, как три месяца назад, кажется, в другой жизни. Но Гэвиус сжал его ладонь, и вместе они прогуливались по пустым полянам, опушкам, лугам. У этой прогулки была цель, но об этом лесной мальчик пока ещё не догадывался.
Отпрыск Киндред наслаждался прогулкой, ощущал, как к нему протягиваются эфемерные ладони прошлого, осколками ностальгии толкают в спину. Беги, ну же, беги! — кричит сознание, и сын Овечки срывается на трусцу, тянет за собой брата; тот падает от неожиданности, вскрикивает от красных полос, оставленных когтями Витуса. Слишком крепко держал, слишком сильно опекал.
— Ягнёночек, я знаю, что ты попал к нам, при условиях странных… можно даже сказать, магических, — замолк, подбирая слова, скрывая лукавый взгляд. — Не мне держать тебя как лошадь за узду. Хочешь — уходи, и мы больше не увидимся. Но если останешься, я могу гарантировать тебе, — обещаю тебе брат! — достойную жизнь и наследие рода.
Витус замер, точно вкопанный, всполохи его глаз округлили глазницы, толстыми язычками пламени пожирали распластавшегося на земле брата. Он помог ему подняться и тут же отпрянул, будто бы ожидая наказания за провинность. Мальчика объяло сожаление; аспид пустил яд раскаяния в его кровь. Несмотря на огорчённый взгляд Гэвиуса, думы его знавали корысть, юноша ликовал в душе.
«Да-да, мой маленький ягнёночек, думай, думай и решай. Только вот думать-то не о чем, всё уже решено. Три месяца ты пробыл у нас дома, и всё это время я сближался с тобой, прикладывал усилия, чтобы сегодняшним днём поставить точку в этом спектакле. Решай, Витус, ибо близится час перемен, время пешкам делать ход».
— Если на то твоя воля, Витус, ты можешь уй…
— Прости… — голос мальчика дрогнул, кулаки его сжались, готовые поколотить себя за глупое, ужасное решение! Нет, он не сможет уйти, ведь в таком случае ему придётся отгрызть руку, которая его кормит, забрать с собой ставший родным чердак усадьбы, шушуканье работников в доме барона и даже глупые, не имеющие ничего общего с ним разговоры отца. Всё это он не сможет забрать с собой на родную подстилку Овечки, пахнущей шерстью и терпким ароматом боярышника. Мальчик сделал выбор; сжал ладонь брата.
— Спасибо, Витус, спасибо. Вместе мы преодолеем всё, вместе мы
***
