Да, Абу тоже был тут. Он успел переодеться в полувоенную форму, в руках у него был какой-то странный автомат, с большой насадкой на стволе, напоминающей реактивную гранату. За спиной — мешок, оттуда торчат хвостовики таких же гранат.
— Это ты, брат...
— Нет времени! Надо подбить бронемашину! Мы не сможем пройти.
— Как?!
— Прикрой меня.
Хватающий какие-то вещи Бабаян увидел — как оба армянина встали по обе стороны от окна, простреливаемого пулеметом. По какому-то, ведомому только одним им сигналу — один из армян вскочил и заорал, паля из автомата, а второй — приготовился.
На его глазах — Самвел получил пулеметную очередь прямо в грудь и пули пробили его насквозь, как копье — паучью сеть, на спине появились кровавые дыры, и он отлетел назад. А второй брат выстрелил из своего странного автомата, запахло дымом, и пулемет замолчал. Послышались крики.
Бабаян подполз к Самвелу — он был опытным походником и врачом и мог оказывать помощь. Сорвал с кровати грязную простыню, начал рвать на бинты. Окровавленная рука Самвела вцепилась в него, пальцы были скользкими от крови.
— Не... надо...
— Молчи... — Бабаян начал перевязывать его.
— Армения... Армения...
— Заткнись.
— Ереван... какой он...
— Красивый! Ереван красивый! Очень.
— Это... хорошо...
Самвел дернулся и замолчал...
Абу — рванул советского журналиста за рукав
— Пошли!
Бронетранспортер был выведен из строя — но со всех сторон стреляли, нападавших было больше, чем обороняющихся и они знали, что делали. У них остался РПД — старый, но дельный пулемет, и сейчас он строчил не переставая, запирая французов и армян в здании.
На лестнице с первого этажа на второй — за спешно наваленной баррикадой из мебели скрывались стрелки. Многие уже были ранены. От грохота автоматов ничего не было слышно, раскалывалась голова...
Абу — толкнул Бабаяна на пол, сам встал рядом, лихорадочно что-то делая с автоматом. На них никто не обращал внимания: надо было держаться, пока не подоспеют силы ООН — если они, конечно, рискнут вмешаться, и если группы отсечения не запрут их на узких улицах...
Кто-то, пробегая мимо, что-то сказал Абу, сунул ему в руки подсумок с магазинами, то ли трофейный, то ли еще какой. Побежал дальше... в коридоре было полно дыма — и тут все взорвалось. Все здание вздрогнуло, как после землетрясения — а потом по стенам поползли трещины...
Новенький советский УРАЛ, кабина которого была защищена кустарно сваренной в приграничной мастерской защитой, а в кузове были мешки с песком и вырезанные с подбитых бронетранспортеров листы по бокам — остановился на обочине дороги в нескольких километрах от одной из самых опасных границ в мире. Граница эта никем и ничем не прикрывалась — но смерть гуляла здесь и днем и ночью...
Водила, обернувшись, забарабанил в кабину рукояткой ТТ.
— Станция Березай, кому надо вылезай... — прокомментировал Савицкий, добавив и несколько нецензурных выражений.
Палестинцы и сирийцы полезли наружу.
Николай — спрыгнул на пересушенную солнцем землю последним, придерживая чехол с СВД. В груди — намертво сжималась пружина, делая тяжелым каждый вдох. В деле — она разожмется, и тогда можно с матом идти на пулеметы, если ничего другого не остается.
— Построились... — по-арабски приказал Савицкий
Группа быстро построилась.
— Значит, порядок движения — двойками, как вас учили. Удаление — на предел прямой видимости. Я иду в первой двойке, ар-Рахман в последней. Разговаривать, курить — запрещаю. Все команды отдаю рукой, дублируете по цепи. Стрелять, куда попало запрещаю, кто начнет — лично задницу прострелю. Вопросы...
Вопросов не было.
— Вперед.
Какая же здесь все-таки красивая природа...
Западная Сирия — совсем не то же самое, что Восточная, на границе с Ираком. Там — сушь, грязь, невзрачные домишки и вода в бочках, к которой относятся как в священной жидкости, использую только для питья и омывания перед намазом. Здесь — близость Средиземного моря сказывалась — террасы, заросшие сорняком и еще плодоносящие, кедры, оливы, кажется еще и виноград. И воздух... похожий на горный, но как будто бы с примешанными в него благовониями. И еще, кажется, что он аж звенит от первозданной чистоты.
Николай поймал себя на мысли, что в Афгане — они не раз переодевались под духов и ждали небольшие, а иногда и большие караваны. Теперь он, советский офицер в сопровождении голимого душья — идет через границу.
Конечно — сирийцы братья, народ сделавший социалистический выбор и все такое. Но все равно — было тревожно.
