— Он только сказал, что одна ласточка весны не сделает. Покамест, говорит, половина армии не разбежится, наши господа ничего не заметят. А потом отец принялся честить финского рабочего — и уж он ругал его на чем свет стоит! Дескать, наш рабочий-то до чего докатился! Привяжут, мол, кусочек колбасы на веревочку да и водят перед его носом — так он распустит слюни и готов бежать за ним хоть к черту на рога.
Хейккиля засмеялся и продолжал:
— Я пытался ему возразить, что не все же такие, но он как стукнет кулаком по столу! Дескать, помалкивай, сынок, я знаю, что говорю. Потом он стал вспоминать восемнадцатый год, красное восстание — на том наш разговор и кончился. И вот я здесь.
Хейно усмехнулся и собирался что-то сказать, как вдруг у входа в их убежище показалась взлохмаченная голова Саломэки.
— Эй, бродяги! Можно к вам? Пустите скорей под вашу крышу… Ай, святая Сюльви, кого я вижу! Хейккиля тут!
Саломэки сполз к ним в окоп и втащил за собой рюкзак.
— Я уже видел Ниеминена, он там катает письмо своей любезной. Послал меня к вам. Но я и не думал, что Войтто здесь. Подвиньтесь. Мне надо снять штаны. У меня две бутылки вина с собой, черти!
Они смотрели на него, разинув рты. А он спокойно спустил штаны, отвязал веревочку и достал из штанины резиновую грелку.
— Вот она! Я долго мерекал, братцы, как же мне ее довезти? И наконец меня осенило. Эту тару; я стибрил в госпитале.
Хейно взял грелку, поболтал, потом отвинтил пробку и нюхнул.
Водка! — с восторгом засвидетельствовал он. — Я сбегаю за посудой и позову Яску! Когда он скрылся, Саломэки шепотом сказал:
— Что делать, Войтто, его отец в лесной гвардии!
— А ты-то откуда знаешь? — недоверчиво спросил Хейккиля.
— Узнал. Я заезжал в его деревню, у меня там одна девчонка. Ну, и люди рассказали, что отец Пены командует целым лесным отрядом. Лахтари устроили на них облаву, но получили отпор. Местный начальник шюцкора в схватке с ними отдал богу душу!
Хейккиля был поражен.
— Лучше, чтоб Пена ничего этого пока не знал, — сказал он, подумав — А то он махнет туда же. Он и так уж почти решился. А ведь если поймают, — расстреляют без разговоров… ….
Пришли Хейно и Ниеминен и втиснулись к ним в окоп. Тесно, но кое-как уместились. Саломэки налил водку в кружки, и Хейно, смеясь, сказал:
— Гляди, рука-то, оказывается, действует! Хоть ты и уверял, что она не поправится до. конца войны.
— Не говори, брат! Меня взяли на пушку, обманули самым бесчестным образом! Давайте выпьем сперва, а потом я расскажу.
Они чокнулись, выпили залпом, и, Саломэки начал рассказ:
— Я пробыл в госпитале всего несколько дней, и меня прогнали в отпуск, потому что мест в госпитале не хватает. Вернулся я из отпуска. Доктор-майор вызывает меня к себе в кабинет, разглядывает мои бумаги и опрашивает: «Ну, как рука? Действует?» Я говорю: «Не действует, господин майор!» Он улыбается и говорит: «Ну, что ж, придется тебя демобилизовать. Нынче же отправишься на гражданку. Распишись вот здесь». И я, балда стоеросовая, обрадовался да и черканул. роспись этой самой «парализованной-то» рукой! Ну, правой, конечно. И только тогда я почувствовал обман, когда майор, сука, расхохотался. «Рука твоя, говорит, действует отлично, так что отправляйся-ка ты, братец, в часть». Друзья рассмеялись, но Саломэки был все еще зол.
— Хорошенький смех, бродяги, если майор обдуривает солдата!
— А разве ты, солдат, не хотел обдурить майора? — прыснул Хейккиля……. Ну, это же другое дело. Простой солдат может делать что бог на душу положит, но если ученый, образованный майор пускается во все тяжкие, значит, армия ни к черту. Только потом я подумал: какой же я простофиля, не прочитал даже, что там было в этой бумаге. Мог бы вот так запросто подмахнуть собственный смертный приговор.
— Как знать, может, ты его и подмахнул, — сказал Хейно задумчиво, — коль скоро ты попал сюда из-за этой подписи.
Они налили по второй, додавив последние капли вожделенного напитка. Выпили до донышка. И захмелели. Каждый старался, чтоб его голос был слышен. Вспомнили казенное угощение в день рождения Маннергейма, и Хейно сказал печально:
— Тогда, ребята, Сундстрём еще был жив. И принес нам вина. А мы-то даже не подумали выпить за него хоть глоточек..;
— Не вспомнили, — проговорил Ниеминен со вздохом и поднял глаза на Саломэки. — А ты отнес его письмо родным?
— Был я там, звонил, стучал в двери, но дома никого не оказалось. Отдал письмо соседям, они сказали, что старик Сундстрём уехал с женой в Швецию.
— И деньги отдал? — допрашивал Ниеминен. — У него в бумажнике было много денег, мы видели.
— Ну, разумеется! Ты что, Яска, воришкой меня считаешь?
Ниеминен заметил, однако, что Саломэки не смотрит ему в глаза, и мрачно произнес:
— Ты врешь! Ты их прикарманил!
— Понюхай собачий xвост!
— Мне-то нюхать нечего, — процедил Ниеминен сквозь зубы и затрясся весь, как в тот раз, когда он чуть не застрелил штабного капитана. — Я чужого не брал, а вот ты сейчас узнаешь, чем пахнет…
Но тут вмешался Хейно:
