Газеты доходили до них с опозданием, и они еще не знали, что Финляндия решила порвать отношения с Германией и начала переговоры о мире. И когда однажды вечером посыльный командира дивизиона ворвался в землянку и крикнул: «Мир! Завтра утром, в восемь ноль-ноль, наступит мир!» — для них это было как гром с ясного неба. Долгое время стояла гробовая тишина. Потом поднялся невообразимый, радостный гам. Ниеминен бросился на позицию, чтобы сообщит!) радостную весть Хейно, который дежурил у орудия. Но там он его нс нашел. Блиндированный окот был пуст, и возле пушки не было ни души. Встревоженный Ниеминен вернулся и вызвал Саломэки и Хейккиля из землянки.
— Пена пропал!
— Святая Сюльви, куда же?
— Скорей на розыски! Нс мог же он исчезнуть бесследно!
Они побежали па позицию. Но Хейно там не обнаружили.
— Черт возьми, может, он удрал в лесную гвардию? — прошептал Ниеминен. — Вы ничего не говорили ему об отце?..
Хейккиля отрицательно покачал головой, а Саломэки замялся. Прижатый к стене, он признался, что все рассказал Хейно.
— Я подумал, мало ли какой случай? Вдруг на него снаряд свалится! Мы же будем виновниками его смерти!
— Вот балда! — накинулся на него Ниеминен. — А что, если он попадется? Его же расстреляют!
Но кричать на Саломэки было бесполезно, все равно Хейно не воротишь.
— Что же нам делать? — проговорил Ниеминен. — Если наши лахтари в землянке заметят, что Пена исчез, они сразу же заявят. И сюда могут прийти с минуты на минуту.
— Я останусь дежурить, — сказал Хейккиля, прислушиваясь к разрывам. — Если придут, я что-нибудь придумаю. Скажу, например, что Пена пошел воровать картошку.
Оставаться здесь было нелегко. Старый «знакомый» — миномет — время от времени бросал сюда свои гостинцы. Над окопом перекрытие в один накат. Прямого попадания оно не выдержит… Особенно неприятно думать об этом, когда знаешь, что завтра уже не будет опасности.
И вдруг новый сюрприз: Хейно вернулся Он спокойно жевал сухарь, улыбаясь, как ни в чем не бывало.
— Ах, чтоб тебя! Где ты был? — воскликнул Ниеминен. — Мы уж думали, что ты смылся! Как же ты мог так думать обо мне! Я только заглянул к братьям-пехотинцам, попросил чего-нибудь пожевать.
И как бы в подтверждение своих слов, Хейно сунул в рот большой кусок сухаря и захрустел им так громко, что у всех скулы свело.
Ниеминен облегченно вздохнул. Он не верил Хейно, ну да бог с ним. Главное, что он на месте. И Ниеминен сказал с усмешкой:
— Ладно, полезай в окоп! Завтра будет мир.
— Это я уже знаю. Иначе бы меня здесь не было. Но на дежурство я не останусь. Не хочу теперь погибать, раз уж я до сих пор не умер.
— А если придет проверка? — попробовал урезонить его Ниеминен.
— Пускай приходит. Я уже отвоевался, хватит.
Так он и не остался. Но его появления в землянке все равно никто не заметил. Там такое творилось. Солдаты на радостях плясали, с гиком, с присвистом, так, что все гудело и песок сыпался струйками из всех щелей.
— Эй, бродяги, что-то, видимо, не так! Опять нас обманули! — сердито закричал Саломэки, вваливаясь в землянку. — Мины градом сыплются! Я уж думал, не добегу до вас.
Он мог этого не говорить, так как грохот был слышен и внутри землянки. Земля вздрагивала, и пыль стояла столбом. Саломэки отдежурил положенное, и уже настало время мира, или, вернее, прекращения огня, но обстрел все продолжался. Теперь пошел на дежурство Хейккиля. Была его очередь. Все остальные благоразумно сидели в землянке. Настроение было скверное. Неужто в самом деле их обманули насчет мира?
— Подождем, ребята, может, все-таки стихнет, — проговорил Ниеминен с тоскливой надеждой. После Хейккиля его очередь была дежурить у пушки.
Все ждали стоя. Нары были пусты. Никто не мог лежать или сидеть. И ночью вряд ли кто-нибудь уснул. Несколько часов они только и делали, что отсчитывали минуты. В восемь утра попробовали было выглянуть наружу, но тотчас вернулись обратно. «Снаряды кругом так и рвутся! Что это значит?»
В это время Хейккиля лежал в своем укрытии, оцепенев от ужаса. Никогда еще он не боялся так, как теперь. Снаряды и мины рвались совсем близко. Потом вдруг полыхнуло почти у входа в его убежище. Дым и пыль заполнили тесную нору, и Хейккиля закашлялся. Ему показалось, что он сейчас задохнется. И он бросился вон. Бежал не переводя дыхания. Ворвался в землянку, как бомба. Все так и шарахнулись от него: думали — русский. Потом только пришли в себя, когда Хейккиля залопотал что-то в свое оправдание. Командир орудия повысил голос:
— Ты оставил боевой пост! А ну, марш обратно!
— Не пойду!
— Не пойдешь?! А ты не знаешь, что за это полагается?
— Пусть что угодно, — воскликнул Хейккиля. — Я не пойду туда больше, хоть убейте на месте!
Это было сказано с такой решимостью, что сержант запнулся. Ниеминен встретился глазами с Хейккиля и посмотрел на часы. Потом он взял автомат и пошел. Хейккиля бросился к двери и крикнул ему вслед:
— Ты что, сдурел? Сам себя угробишь! Там снаряды и мины так и сыплются.
