В землянке раздался взрыв хохота. Ниеминен густо покраснел. Он был так возмущен, что хотел броситься на всех с кулаками и тут же набить морды подлецам. Но рассудок все же подсказал ему, что один он со всеми не справится, и он выбежал вон из землянки. Его проводили дружным хохотом.
— Они, дьяволы, все тут предатели!
По радио часто крутили песню, особенно популярную на Карельском перешейке. Многие в землянке знали ее наизусть. Любая другая песня могла надоесть, а эта — не надоедала. Саломэки чистил сапоги и напевал себе под нос. Время от времени он проверял критическим взглядом блеск сапога и снова принимался работать щеткой.
сипело радио, потому что батарейки уже начали садиться. Саломэки последний раз прошелся щеткой по сапогам и подмигнул Хейно.
— Как, по-твоему, ничего? Понравится Эмми?
— Отлично. Да она на сапоги не посмотрит.
Хейно давно уже дал приятелю адрес Эмми, и Саломэки завел с нею переписку, причем в первом же письме намекнул на «серьезные намерения». Эмми отвечала ему в таком же роде, и Виено быстро распалился. Теперь он собирался в дорогу, сгорая от нетерпения. Хейно следил за его сборами, улыбаясь с ехидной искоркой в глазах, но, как только Виено бросал взгляд на него, он тотчас делал серьезную мину.
— Так не забудь же привезти от нее муки для лепешек, хоть пять кило, — сказал Хейно. — Ей ничего не стоит взять на мельнице.
Хейно говорил, что Эмми работает в конторе мельницы. Все это, конечно, была выдумка, но ничего, пусть парень к ней сходит. Эмми, по крайней мере, здорова:
Саломэки вскинул на плечи рюкзак. Ему надавали кучу заказов. Одного вина просили больше, чем он мог принести. Но не хотелось огорчать ребят отказом.
Отпускника посадили в машину, и у всех защемило сердце, когда стали махать ему вслед. Хейно еще крикнул на прощанье:
— Смотри, без муки не приезжай, а то морду набью!
— Не беспокойся! Я ведь и купить могу, у меня деньги есть.
Когда машина скрылась из виду, Хейно расхохотался до слез.
— Ты что, разыграл его? — догадался Ниеминен.
— Да еще как! — выговорил Хейно сквозь смех. — Это вовсе не Эмми, а Эмма, и вовсе не молодая, а старая, как небо, и работает не в конторе, а уборщицей…
— Елки-палки! Ну, теперь он тебя убьет, когда вернется!
— За что? Он свою выгоду получит. И мы тоже получим муки. Эта старушка уж непременно постарается отблагодарить.
Хейккиля хохотал всласть. Он уже представлял себе эту встречу! Как Саломэки ахнет, когда увидит свою Эмми!
Не спеша они вернулись в землянку. Ниеминен поднялся на бугор, где стоял дальномер. В сильную трубу было хорошо видно одно место за русскими линиями. Примерно в восьми километрах стояли два больших здания, очевидно казармы. Во дворе их ходили солдаты, а невдалеке висел в воздухе аэростат наблюдения. В корзинке аэростата и сейчас торчал человек. «Елки-палки, сбили бы его наши! Он же оттуда все видит!»
Ниеминен не мог понять, почему финские истребители не сбивают аэростат. Раз он даже сказал об этом сержанту, руководителю огня. Тот с усмешкой ответил:
— Видишь, сколько там у соседа зениток понатыкано? Вот поэтому мы туда и не суемся.
Ниеминена зло брало. Тут, как нарочно, собрались одни трусы! Он уже обдумывал, как бы самому ликвидировать этот аэростат… «Пустили бы меня в разведку, уж как-нибудь я бы его уничтожил! Надо в самом деле попроситься в рейд. И вообще, может, лучше в пехоту».
Ему стала надоедать эта тихая жизнь. Как человек экономный и хозяйственный, он уже подсчитал и то, во сколько обходится, например, содержание одной лишь их батареи. И ему делалось не по себе от этих подсчетов. «Мы лежим, а деньги-то идут! А эти охламоны не желают делать даже того, что необходимо».
Действительно, работы продвигались со скрипом. Противотанковый ров не становился длиннее, на орудийных позициях успели закончить только укрытие для тягача, а к ходам сообщения еще и не приступали. Строить жилой блиндаж больше и не ходили. «Где же наш капитан запропастился? Даже и посмотреть не приехал ни разу!».
На возвышении студеный ветер пробирал до костей, и Ниеминен спустился вниз. Погода стояла осенняя.
Из бани вышел кто-то из зенитчиков, и Ниеминен демонстративно отвернулся, он просто презирал этих людей. — В бане у них варилась бражка. Близился день рождения Марски. Тогда будут выдавать по бутылке водки на пять человек. Конечно, для настоящих питоков это пустяк — только на затравку. Ниеминен к их числу не относился, но тем не менее уже откупил у четырех человек их долю. Таким образом, он получит целую поллитровку и, когда поедет в отпуск, повезет ее домой как гостинец. —
