Хейккиля и. Хейно так и прыснули, и Куусисто густо покраснел. Чувствуя сам, что сказал глупость, он бросил со злостью:
— Ну, если в России, по вашему, такой рай, так и проваливайте туда! У Хейккиля вон уже давно и пропуск в кармане.
Он встал и пошел прочь. Вдогонку ему Хейно крикнул:.
— Вот они, такие-то, и воевали бы сами, коли охота! Им есть что защищать. А у меня — ничего, кроме пары вонючих портянок, и я должен…
— Ну, ты опять заладил одно и то же! — перебил
Ниеминен, начиная сердиться. — Разве у тебя нет Родины?.
— Родина, видишь ли, она — кому как. Одним она мать, а другим — вроде злой мачехи.
Ниеминен хотел сгоряча сказать еще что-то, но сидевший невдалеке Сундстрём встал и, уходя, произнес:
— Как говорили римляне: «Уби бене, иби патриа» — «Где хорошо, там родина».
— А ну, катись ты!.. — гаркнул в сердцах Ниеминен. — Ты тоже… паршивая овца в нашей армии!
— Каков король, таковы и подданные, — послышался, смешок, и Сундстрём скрылся в кустах. Юсси Леппэнен заржал, по обыкновению, а Ниеминен, разозлись, пошел прочь.
— Нет, с этими цыганами и говорить не стоит!
День рождения Маннергейма порадовал солнцем и теплом. После долгих холодов вдруг словно наступило лето. Утром, как только рассвело, прогремели залпы своих батарей. Дневаливший у входа в землянку Хейккиля прислушался и ждал, когда прозвучат разрывы снарядов на русской стороне. И вдруг точно небо треснуло. Хейккиля бросился под навес… «Шрапнель, черт!.. "Он подождал немного, но, так как ничего больше не было слышно, снова вышел наверх. И вновь полыхнуло, чуть ли не над самой головой. Вокруг зацокали осколки, от ложа автомата отскочила щепка. Хейккиля прыгнул в укрытие. «Из чего он бьет, что выстрелов не слышно?»
У входа в землянку, под навесом, на стене траншеи висела стальная каска. Согласно приказу, ее должен был надевать часовой, но она ржавела себе на гвозде. Хейккиля взял было ее, но повесил обратно и пошел посмотреть, что творится наверху. Надо было становиться на пост — Хейккиля честно выполнял свои обязанности. Но тут он колебался. «Попадет осколок в башку, и вся недолга». Он осмотрел ложе автомата. Изрядный кусок откололся. «Полчерепа снесло бы».
Где-то на линии загрохотали взрывы. Потом опять громыхнули свои батареи. Из землянки выглянул Куусисто в нижнем белье.
— Что это? Рюсся шпарит?
— С обеих сторон. Отмечают, видно, день рождения Марски.
Хейккиля уже улыбался. Он показал Куусисто свой автомат.
— Видишь, чуть из меня не сделали героя. Красиво — было бы погибнуть сегодня.
Где-то поблизости рвануло снова, и осколки зацокали над траншеей. И тут в траншею соскользнул Сундстрём. Он дежурил у пушки, осколком ему оцарапало ухо, и он решил лучше убраться в укрытие. Рана была пустяковая, но кровь текла довольно сильно. Сундстрём зажал рану носовым платком и беззвучно смеялся.
— Хомо хомини люпус эст.
— Чего? — Хейккиля уставился на него, разинув рот. — Ты оставил пост. Разве ты не знаешь, что за это тебя могут расстрелять?
Сундстрём поднял брови:
— И ты, Брут?.. Столько шуму из-за одной запеканки.
Тут и Хейккиля взорвался:
— Неужели ты, чертова запеканка, не можешь говорить по-человечески! Ты плохо кончишь со своей ученостью. Кто-нибудь попросту тебя пристрелит!
Сундстрём ничего не ответил. Он выглянул из траншеи. Наверху снова было тихо, и он пошел на свой пост. Куусисто клокотал:
— Надо ему всыпать! Это какой-то провокатор, черт возьми! Вот увидишь, он переметнется к русским. Недаром он и язык их зубрит.
Хейккиля промолчал. Он поднялся по лестнице наверх и прислушался. Ему было неловко за свою вспышку, ведь и сам-то он оставил пост. А Сундстрём вовсе не трус. Он и сейчас не казался испуганным, хотя и был на волосок от смерти. «Но какого же черта он никогда не говорит толком, как человек! Поди пойми его!»
Хейккиля дошел до землянки-бани и снова прислушался. Все было спокойно. Только где-то на линии раздавались отдельные выстрелы. Наверно, снайпер поймал кого-то на мушку. Хейккиля присел на пенек возле бани и принялся читать полученные от девушек письма. «В чем же дело, почему ни одна не шлет посылки? Надо; видимо, что-то вкрутить им получше, чтоб подействовало».
Где-то вдали рванули один за другим два снаряда. Потом грохнуло возле самого котлована, что они рыли, и в воздух взметнулся огромный столб грязи. Тут же снова загрохотала своя артиллерия. Хейккиля на всякий случай спустился в траншею перед входом в баню.
Утром солдат повели на богослужение.
Сначала какой-то офицер из отдела просвещения сделал доклад о жизни и деятельности маршала Финляндии. Потом была проповедь. Священник говорил о Давиде и Голиафе, но так шаблонно, что вряд ли убедил кого-нибудь. Потом спели хором «Господь наша крепость», и на этом торжество закончилось. Солдаты поспешно разошлись по своим землянкам, где должны были раздавать обещанную водку.
Хейно, Хейккиля и Ниеминен бежали вприпрыжку за остальными, боясь опоздать к раздаче. Хейно тоже договорился с непьющими ребятами о покупке их доли. Теперь он говорил друзьям:
— Вы постарайтесь достать и на свою долю. У меня будет только пол-литра.
