Вей, поглядывая на него, пил чай, клал в рот медовые соты, и так хорошо ему было от предвкушения пути, от свободы, от запаха дерева и свежей утренней травы, от напоенных розовым сиянием стен, что верилось: все удастся, он успеет, он изменит судьбу.
Он не допил еще чай, а птичья фигурка – с запрокинутой головой, тщательно вырезанными хохолком, и перышками, и крошечными глазками, – как и флейта, были готовы. Старик передал Вею птичку, подул в инструмент, убирая стружку, и несколько минут полировал его мягкой тряпочкой, смоченной в масле и лимонном соке. Попробовал звук и протянул Вею.
– Пробуй, эфенби.
Вей, спрятав фигурку в карман, набрал воздуха, поднес флейту к губам – и отозвалась она звонким тонким переливом, от которого с деревьев сорвались стаи пестрых тропических птичек. Попробовал он наиграть старую протяжную йеллоувиньскую мелодию, приветствие утру, – и стали распахиваться двери, а соседи выглядывать из окон и выходить из домов.
– Эй, Амфат! – грозно закричала какая-то женщина, широкая в талии и в пестром платье. – Чего спать не даете?
– Да зачем тебе спать, Лу́са, – так же во всю мощь загорлопанил дед, – смотри, какое утро! Так весь базар проспишь!
Люди просыпались, люди перекрикивались – за несколько минут улица заполнилась народом. Побрели куда-то ослики, закричали продавцы молока и овощей, поехала телега мусорщика. Вей поднялся. Старик смотрел на него снизу слезящимися глазами и улыбался.
– Успеешь хоть туда, куда торопишься, внучок? – спросил он. – А то смотри, тут за углом новый торговец из Йеллоувиня приехал на ав-то-мо-би-ле. Он мне не откажет, довезет тебя до границы.
– Спасибо тебе, феби Амфат, – сказал Вей Ши вежливо и нетерпеливо. – Но не нужно. У меня быстрые лап… я быстро бегаю. Быстрее автомобиля. Я пойду. Тебе помощника дадут, ты не переживай, один не останешься.
– Эх, дурной ты, эфенби, – покачал головой дед. – Иди уж, иди. И смотри, чтобы вернулся! Чтобы вернулся!
Вей уже отошел шагов на сто, а все слышал, как Амфат, то смеясь, то настаивая, что-то ободряющее кричит ему вслед.
У ворот дворца Владыки все так же толпился народ, пусть поменьше его было, чем накануне вечером. Наследник прошел мимо охранников и, поймав первого попавшегося слугу, попросил позвать жену Владыки.
– Спит хозяйка-то еще, – буркнул слуга, – думаешь, ради тебя вставать будет?
Вей Ши подавил раздражение – чтобы не искать потом другого посыльного – и почти вежливо попросил:
– Скажи ее малитам, чтобы разбудили. А вставать или нет, ты за нее не решай.
Слуга помялся, оглядывая ученика: то ли выгнал его Владыка, то ли нет, то ли наказан он, то ли, наоборот, дорогой гость, – и, решив, что не ему в этом разбираться, недовольно кивнул и пошел к дворцу.
Светлана, сонная, лохматая, недоумевающая, показалась во дворе минут через пятнадцать. Она зевала и зябко куталась в длинную накидку на платье, несмотря на то что солнце уже заливало двор и играло в струях фонтана.
– Что-то случилось? – тревожно спросила она. – Почему так рано, Вей Ши?
– Я ухожу, – терпеливо в третий раз за утро проговорил наследник. Она непонимающе уставилась на него, затем с горечью вздохнула.
– Что же вам дома-то всем не сидится… Попрощаться пришел?
– Попрощаться я бы не приходил, – честно ответил Вей. – Но я Мастеру дал слово тебя оберегать. Подержи. – Он протянул ей пташку. – Только не бойся, что бы ни происходило!
– Что-то мне это не нравится, – с опаской проговорила Светлана, принимая фигурку. – Может, объяснишь?
– Объясню, – буркнул Вей, поднося к губам флейту. Закрыл глаза и заиграл.
Музыка полилась так свободно, будто вчера только он взял последний урок у учителя Мина. Затрепетала тонким посвистом, птичьим, радостным – словно жаворонок полетел в небо, радуясь утру и солнцу, напевая свой гимн миру, и то тише делалась его песня, то громче. Заманивала эта песня выглянуть, посмотреть, кто играет, хоть одним глазком, послушать, как беспорядочные трели складываются в гармоничную мелодию, которую ни один человек повторить в точности не сможет.
В глазах Светланы было непонимание, но она не двигалась – до тех пор пока в дымчатом сиянии солнечных лучей вокруг Вея не стала проявляться тонкая фиолетовая паутинка. Она становилась плотнее с каждым переливом, но Свету не касалась – обтекала ее, стремясь только к наследнику.
И вдруг из нитей этих соткались десятки маленьких пташек. Они зависли перед Веем, туманно-фиолетовые, с золотыми всполохами, бесконечно меняющие размеры и формы… Наследник замолчал, оборвав мелодию, – и ближайшая птичка подхватила ее, повторив трель, и тогда он снова продолжил. И снова перестал – и уже несколько духов влились в песню, выводя переливы так нежно, с такой отдачей, что у Светы слезы выступили на глазах.
