Стамбульский ветер полностью

– Это бабушка немного передала, – она смотрела на меня, словно извиняясь за скромные гостинцы.

– Здорово, когда есть родные, – улыбнулась я.

– Судя по тому, что случилось сегодня у Тимура, с некоторыми родными и чужих не надо. В этом мы с ним похожи.

– С бабушкой у тебя тоже сложные отношения?

– Нормальные. Не хочу об этом говорить.

Было что-то неестественное, слишком резкое в ее движениях. Она не знала как справиться с ситуацией. Мне было знакомо такое чувство, поэтому я сразу же его поняла в Милене.

– Все в порядке, Милена, не волнуйся, – я осторожно обняла ее за плечи, – мы сами можем создать свою семью и она совсем не обязательно будет такой, как была у родителей.

Она обернулась слишком быстро и как-то неуверенно улыбнулась:

– Да. Конечно. Просто устала с дороги. И голова немного болит.

Я кивнула, не желая лезть с расспросами. Но в груди у меня уже начала подниматься знакомая тревога – та самая, которую невозможно объяснить логикой. Я отогнала неприятные мысли и вернулась в комнату. Через закрытую дверь я услышала, как Милене снова позвонил Тимур. Мне показалось, или они поругались по телефону? А минут через десять я снова расслышала вибрацию ее мобильника и приглушенный голос:

– Да, я хорошо доехала, просто не хотела набирать, думала, что, может, уже спишь. Да, и я тебя тоже.

Кто мог звонить Милене в начале двенадцатого? Хотя, когда Тимур забывает мне набрать и сказать, что с ним все в порядке, я могу набрать и ночью. Наверное, стоит познакомится с бабушкой Милены, ведь кажется, мы становимся одной семьей.

Я отогнала грустные мысли и вернулась к ноутбуку. Пальцы сами нашли нужную строку, и я снова погрузилась в слова незнакомки.

Даша росла. Она рано начала говорить, быстро запоминала песни и стихи. Иногда я ловила на себе взгляды прохожих: наверное, мы с дочкой выглядели как идеальная картинка счастья. И я действительно была счастлива. Но счастье – штука хрупкая. Иногда оно трескается по швам так тихо, что ты замечаешь это только тогда, когда уже поздно.

Сперва муж стал задерживаться. Я все понимала. Учения, построения, планерки, или у полковника нашлась срочная работа. Я знала как важна карьера для него. Всегда знала, поэтому винила себя в том, что все его коллеги двигаются вверх, а он по прежнему старший лейтенант. Меня это не коробило, я любила его в любом случае, кем бы он ни был и знала, что он меня любит, но честолюбие … оно как тонкий морозец по весне: вроде и солнце светит, а тонкий ледок все равно подкрадывается по воде. Незаметно.

Я кивала. Я соглашалась. Я хотела, чтобы ему было хорошо. Я старалась и почти стала незаметной. Такой тихой, что даже отец с сокрушением вздыхал и спрашивал куда делать его дочка, за которой всю жизнь нужен был глаз да глаз. Муж становился молчаливее. Строже. Все чаще заводил разговоры о "правильных женах" сослуживцев – тех, кто "умеет держать себя скромно" и "не привлекает ненужного внимания".

А потом в одну ночь все изменилось. Сгорела квартира моих родителей. В соседней квартире гуляли до трех ночи и кто-то уснул с сигаретой.