Однако подписи пришлось собирать с большим трудом. Среди тех, кто отказался поставить свою подпись, оказалось свыше тридцати членов первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ – и это при том, что члены партии должны были подписывать, так сказать, автоматически. Не поставил своей подписи и член Госсовета, лидер движения «Знак» Ежи Завейский; отказался подписывать документ известный паксовский писатель Ян Добрачиньский. Нет там и подписи Лема. Многих пришлось уламывать, грозя разными карами. Не обошлось без фальсификаций: среди участников «фолькслиста», как его иронически прозвали писатели, обнаружился умерший литератор, в связи с чем Анджеевский задался вопросом: «В каком свете это выставляет столь же покойного Кручковского?»[610] В итоге удалось собрать 600 подписей из 1000[611]. Но даже те, кто подписал протест, зачастую выражали свое недовольство сложившейся ситуацией. Тем временем готовилась встреча Гомулки с президиумом правления СПЛ. Из всего этого литераторы сделали вывод: «<…> Четыре года делегация писателей добивалась встречи с Владиславом Гомулкой; но произошло это лишь после протеста 34-х. Стало быть, протест принес результаты»[612]. Другим выводом было то, что конфликт начинает переходить «из фазы истерической в фазу историческую»[613].
12 июня 1964 года наступил следующий раунд борьбы. В этот день прошло общее собрание варшавского отделения СПЛ для избрания делегатов на съезд писателей, который должен был состояться в сентябре в Люблине. По итогам голосования в число делегатов попали шесть подписантов «Письма 34-х» и двадцать один литератор, отказавшийся принять участие в протесте против деятельности радио «Свободная Европа», причем эти последние набрали наибольшее количество голосов. Одновременно проиграли выборы большинство лояльных писателей и публицистов. В поддержку «Письма 34-х» выступила живой классик Мария Домбровская. Она дала отповедь словам Клишко, произнесенным на писательском съезде в Познани, перечислила все репрессии, постигшие подписантов, и потребовала прекратить их. Кроме того, знаменитая писательница заявила, что «Письмо 34-х» было не более чем сигналом о проблеме, а не протестом, и обвинила Ивашкевича в том, что он не сумел стать посредником в улаживании конфликта[614]. Речь Домбровской, как отметила Служба безопасности, «была встречена бурными аплодисментами и вставанием с мест большинства собравшихся»[615]. После этого разгорелась горячая дискуссия, в ходе которой cо стороны представителей правления СПЛ и членов ПОРП слышалось немало критики в адрес Домбровской и «Письма 34-х», в то время как люди, не связанные с партией, активно защищали коллегу. «Ревизионисты» и литераторы левого толка (Котт, Анджеевский, Яструн, Слонимский, Важик) предпочли устраниться от спора и все, как один, отказались баллотироваться в делегаты съезда[616].
Резонанс от выступления Домбровской получился огромный. Впервые писательница такого уровня дала окорот начинаниям партийной верхушки. Для Гомулки, высоко ценившего творчество Домбровской, этот удар был особенно болезненным. Но, чтобы не усугублять дело, репрессии против подписантов были свернуты. Более того, как выразился затем Ворошильский, для писателей наступило время золотой вольности. С писателями вдруг стали встречаться члены ЦК, у них брали интервью на радио.
