18–21 сентября 1964 года прошел люблинский съезд писателей. В силу того, что съезд этот был юбилейным (отмечалось 20-летие Народной Польши), на нем, кроме министра культуры Галиньского и руководителя Отдела культуры ЦК Красько, присутствовали Гомулка и Клишко. Открывая съезд, Ивашкевич обрушился с резкой критикой на подписантов «Письма 34-х», припомнив некоторым из них ту неблаговидную роль, которую они играли в период насаждения соцреализма. Ивашкевич взял под защиту деятельность СПЛ после 1945 года и указал, что ситуация была бы куда лучше, если бы не «Письмо 34-х». Затем слово взял Гомулка. Он подробно остановился на успехах Народной Польши, в том числе в области культуры, не преминув уколоть литературную оппозицию: «<…> Только слепцы и люди, не высовывающие носа из варшавских кафе, могут этого не видеть». Далее первый секретарь ЦК заявил, что, кроме философии отчаяния, есть еще философия надежды, представленная марксизмом-ленинизмом: «И мы стремимся к тому, чтобы философия марксизма стала философией всех наших творческих работников». Развивая свою мысль, Гомулка неожиданно вспомнил Сталина, деятельность которого, по утверждению оратора, принесла Польше немало пользы[617]. Речь Гомулки была встречена на ура провластными литераторами, оппозиция же предпочла смолчать, хотя в кулуарах выражала свое недовольство[618]. Прения разгорелись лишь под занавес съезда, когда началось обсуждение проекта изменений устава СПЛ. Одна из предлагаемых поправок гласила, что членом СПЛ может быть только гражданин Польши. Если бы поправка прошла, из состава организации исключили бы лиц, эмигрировавших из страны (например, Марека Хласко). Однако после бурной дискуссии это изменение не было принято.
5 октября прошло открытое собрание первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ. На нем большую полемическую речь произнес Клишко. Поскольку его выступление задумывалось как опровержение слов Домбровской, на собрание пригласили всех членов варшавского отделения СПЛ. «Никогда еще ни одно собрание во дворце на Краковском Пшедместье (местопребывание варшавского отделения СПЛ. –
После того как он сошел с трибуны, председательствующий Путрамент предложил всем желающим высказать свое мнение по поводу услышанного. С ответными речами выступили некоторые беспартийные подписанты «Письма 34-х» (тот же Слонимский, например), а также ряд других литераторов. В примирительном духе было выдержано выступление Ивашкевича, который признал частичную ответственность власти за произошедшее и заявил: «<…> Ни на минуту не допускал я мысли, что письмо 34-х было написано на потребу заграницы». В конце собрания вновь поднялся Клишко и в довольно взволнованном тоне (вероятно, экспромтом) принялся растолковывать присутствующим мотивы тех или иных поступков власти в деле «Письма 34-х». Комментируя призыв Слонимского возродить завоевания Октября 1956 года в области культуры, Клишко заявил: «Слонимский говорит – нужно изменить ситуацию! А я хочу сказать – ситуация уже была изменена в 1951–1954 годах». Высокопоставленный чиновник вдруг пустился в воспоминания о том, как два раза сидел в тюрьме – сначала в довоенной Польше за коммунистическую деятельность, а потом в ПНР по обвинению в правонационалистическом уклоне – и оба раза читал в камере «Ночи и дни» Домбровской. «Не хочу слишком много говорить об этом, особенно потому, что для нас, коммунистов, эти вопросы были и остаются очень болезненными <…> в силу этого мы не могли обойти молчанием выступление пани Домбровской <…> Подчеркиваю – мы не говорим о некоторых аспектах культурной политики, не говорим о тех или иных достижениях или распоряжениях цензуры, не говорим даже о наших собственных ошибках. Мы действуем не в пустоте, а в определенной реальности, в определенных условиях, и нам важно было представить политический смысл всего того, что было вызвано письмом 34-х»[621].
Вопреки ожиданиям власти это собрание оказалось скорее победой оппозиции. Литературные фрондеры поздравляли Слонимского с блестящей речью, лояльные же текущей политике партии писатели и публицисты выражали свое недовольство тем, что собрание вернулось к разрешенному, казалось бы, вопросу[622].
