Очевидно, под влиянием нового выхода в свет своего неудавшегося детектива Лем засел за роман «Насморк», решив закрыть долго его мучивший гештальт. «Расследование» его не удовлетворяло смазанным финалом, но теперь он вроде бы придумал главную интригу – «преступником» должно быть случайное сочетание безвредных химических веществ, при соединении превращающихся в яд. В июле 1969 года он набросал черновик и прочел его Барбаре, изрядно ее напугав, о чем с удовольствием сообщил в письме своему литовскому переводчику Виргилиюсу Чепайтису. Однако превращать черновик в полноценное произведение Лем не спешил, желая сначала посетить Неаполь, где разыгрывалось действие[745]. Чепайтис в мае следующего года нанес визит Лему в Кракове и совершенно покорил его своим антисоветизмом. «Наша усталость от совка – ничто в сравнении с его ненавистью и презрением к нему», – записал Щепаньский, тоже познакомившийся тогда с литовцем[746]. Видимо, это была одна из тем, сблизившая их. Когда воктябре 1970 года ZAiKS проинформировал писателей, что получение гонораров из стран советского блока через польский госбанк вскоре будет запрещено и придется менять на злотые по курсу, Щепаньский посетовал: «На практике это означает, что власти присвоили себе две трети моих гонораров в СССР», – и в тот же день записал историю: «Какой-то высокий чиновник Министерства культуры рассказал Сташеку (Лему. –
В Польше Лему тоже было неуютно. Это можно понять из письма, которое он отправил в начале мая 1969 года сотруднику Института литературных исследований ПАН Роману Зиманду. Лем поделился с ним впечатлением от недавно прочитанной статьи Зиманда «Замечания о теории нации», опубликованной в «Студьях филозофичных» в конце 1967 года. В своей статье Зиманд показал, что национализм так и не выработал понятия «нация», да и вообще пренебрегает научным подходом, ставя биологический патриотизм выше культурного. В целом, по мнению Зиманда, национализм – популистская идея. Разумеется, публикуя такой текст во время антисионистской кампании, Зиманд намекал на происходящее в стране, и Лем полностью разделял его взгляд, написав журналисту, что все подмеченное им стало обыденностью в Польше[748].
В конце июня – начале июля 1969 года в СССР проходили Дни польской культуры, куда пригласили и очередную делегацию писателей из ПНР, в том числе Лема, у которого как раз выходил русский перевод «Высокого Замка» (подсуетилось издательство «Молодая гвардия»). Осенью в Страну Советов отправлялась еще одна делегация, уже с участием Блоньского, правда, не в Москву, а в Одессу и Львов[749]. Лему еще в 1965 году предлагали посетить Львов, но тогда он отказался. Теперь же в компании приятеля, видимо, он решился еще раз увидеть город детства, поэтому состав делегаций поменяли и в Советский Союз Лем отправился все-таки осенью. Но до тех пор случилось одно событие, целиком изменившее его настрой: в сентябре, на день рождения, он с женой выехал в Бещады и заглянул в Пшемысль – родной город матери, очень похожий на Львов. Этот визит произвел на Лема ошеломляющее впечатление: «На пшемысльских мостовых и в его Замке открылась в моем сердце львовская рана», – написал он Сцибор-Рыльскому. Барбара же поспешила осмотреть пшемысльский вокзал, уже виденный ею зимой 1940 года, когда ее везли с советской территории в генерал-губернаторство и она, по выражению Лема, «пережила геенну». Лем был так потрясен нахлынувшими чувствами, наслоившимися на свежие воспоминания о волне антисемитизма, что не смог заставить себя вернуться в родной город и в дальнейшем всегда отказывался от приглашений во Львов[750]. В таком вот настроении он и отправился в октябре в Москву (очевидно, Львов ему заменили на советскую столицу).
