Лем действительно был недоволен сценарием: «К этой постановке у меня принципиальные возражения. Во-первых, я хотел бы увидеть планету Солярис, но, к сожалению, режиссер не предоставил мне такой возможности, поскольку делал камерное произведение. А во-вторых, что я и сказал Тарковскому во время одной из ссор, он вообще снял не „Солярис“, а „Преступление и наказание“. Ведь из фильма следует лишь то, что этот паскудный Кельвин доводит Хари до самоубийства, а потом его мучают угрызения совести, вдобавок усиливаемые ее новым появлением; к тому же появление Хари сопровождается странными и непонятными обстоятельствами. Феноменалистика очередных ее появлений была для меня экземплификацией концепции, которую можно выводить чуть ли не от Канта. Ведь это Ding an sich, Непостижимое, Вещь в Себе, Другая Сторона, на которую никогда нельзя перебраться. При том, однако, что в моей прозе все это было проявлено и соркестрировано совсем иначе… Но должен предупредить, что всего фильма я не видел, а только двадцать минут из второй серии, зато хорошо знаю сценарий, поскольку у русских обычай делать экземпляр для автора. И совершенно ужасным было то, что Тарковский ввел в фильм родителей Кельвина и даже какую-то его тетю. Но прежде всего маму. А мама – это же мать, а мать – это Россия, Родина, Земля. Это меня совсем рассердило, и мы стали как два коня, тянущие воз в противоположные стороны <…> В моей книге необычайно важной была сфера размышлений, а также когнитивных и эпистемологических проблем, которая крепко увязывалась с соляристической литературой и самой сущностью соляристики, но в фильме, к сожалению, все эти качества были основательно выхолощены. Судьбы людей на станции, которых в фильме мы видим лишь фрагментарно при очередных наездах камеры, – это вовсе никакой не экзистенциальный анекдот, а великий вопрос, касающийся позиции человека в космосе и т. д. У меня Кельвин решает остаться на планете без малейшей надежды, а Тарковский нарисовал сентиментальную картину, в которой появляется какой-то остров, а на нем домик. Когда я слышу о домике и острове, то из кожи вон лезу на стену от раздражения. В общем, эмоциональный соус, в который Тарковский поместил моих героев, не говоря уже о том, что он полностью ампутировал написанный мною сциентистский пейзаж и ввел кучу странностей, – все это для меня совершенно невыносимо…»[752]
Короче говоря, сценарий вывел Лема из себя. В чем-то писатель был несправедлив: Горенштейн (кстати, тоже писатель) не просто так придумал родню Кельвину – это был способ заставить зрителей сопереживать ему. Фильм ведь не может передать мыслей героя, вот и приходится делать экспозицию, чтобы персонаж стал понятным. Но нельзя не признать, что кое в чем Тарковский действительно расходился с Лемом. Его интервью журналу «Политика» в апреле 1971 года показывает, что режиссер не вполне понял роман и уж точно совсем не понял Лема: «На меня огромное впечатление в „Солярисе“ произвела связь научного прогресса с моральной подготовкой человека к новому этапу развития. Лем считает, что каждый новый этап познания приводит к своеобразному скачку в области морали. Переводит его на высший уровень морали»[753]. Однако Лем не только не верил в это, а наоборот, всячески доказывал, что человек не меняется. Такую позицию Лема подчеркнул и журналист «Вспулчесности» Антоний Хойнацкий, который опубликовал в сентябре 1971 года обширный текст о творчестве писателя. По мнению Хойнацкого, человек у Лема вообще лишен внутренних противоречий и сводится к физиологическим описаниям, поэтому изменить его можно лишь с помощью хирургии или каких-то химических средств, но никак не внешними обстоятельствами. И хоть в своей статье 1952 года Лем провозгласил, как и подобает марксисту, что бытие определяет сознание, описание этого бытия у него неизменно сводится к техническим реквизитам[754]. А сам Лем в августе 1972 года опубликовал в «Нурте» статью, где доказывал, что развитие техники (культуры – у Лема) вообще портит человека[755]. То есть Тарковский противоречил Лему в самой что ни на есть принципиальной вещи, причем несознательно, будучи уверен, что поляк разделяет его взгляд.
