Рабочее восстание, как ни странно, явилось косвенным результатом визита Брандта в Польшу. К этому времени Гомулка подготовил экономическую реформу наподобие той, что уже пятый год проводил премьер советского правительства Алексей Косыгин: перевод предприятий на хозрасчет и отход от уравниловки в оплате труда. Начать реформу планировалось с поднятия цен на продукты питания, чтобы уравновесить бюджет государства. Во избежание массового недовольства руководство страны предусмотрело одновременное снижение цен на промышленные товары, что выглядело разумной мерой, так как из-за нехватки средств у 47 % польских семей в то время не было стиральных машин, у 75 % – холодильников, у 59 % – телевизоров[773]. Однако в первые два года реформы не предусматривалось увеличение зарплат, а в некоторых категориях планировалось даже их уменьшение[774].
Ситуация усугублялась взрывным ростом населения, случившимся после войны. Власти изыскивали любые способы, чтобы создать новые рабочие места, даже намеренно использовали устаревшую технику, так как более современная освободила бы немало рабочих рук. Но людям надо было платить – а откуда деньги? И выходило, что за целое десятилетие, с 1960 по 1970 год, реальные зарплаты поляков не поднялись ни на йоту. Основным способом повышения благосостояния польских семей было взросление детей, которые устраивались на работу, пусть и за мизерную плату. Зато стоимость товаров широкого потребления (одежды, обуви, мебели, бытовой химии и т. д.) неуклонно росла, так как работа предприятий оценивалась по себестоимости их продукции. Это заставляло заводы и фабрики выпускать более дорогие изделия, но зачастую более низкого качества. Например, в 1968–1969 годах средняя цена одежды для мальчиков возросла с 600 до 800 злотых за счет использования более дорогостоящих тканей. Это сильно ударило по бюджету многодетных семей. И таких случаев было множество[775]. Остро стоял квартирный вопрос. В среднем в городах на 100 квартир приходились 116,6 домашнего хозяйства. Но на балтийском побережье, где в середине 1960-х происходил массовый наплыв молодежи на верфи, ситуация была хуже. Например, в Гданьском воеводстве на 100 квартир приходились 124,1 хозяйства, а в Щецинском – 127,9. Кооперативной квартиры в Щецине надо было ждать в среднем 8–10 лет. На верфи им. Парижской коммуны в Гдыне, к примеру, из 9000 рабочих у 2700 не было своих квартир (из них 1200 жили в общежитиях, а 1500 на частных квартирах)[776].
Условия труда были под стать жилищным. Один из работников щецинской верфи им. Варского вспоминал: «Я работал сварщиком много лет, травился испарениями цинка в двойных дозах, как все сварщики, слеп, как все сварщики, от его блеска, тело мое горело, как у всех сварщиков, поскольку если сварка идет на потолке, то на человека сыплются искры, прожигающие одежду и тело до костей. Люди там травились годами. Мастер мог отправить человека на дно корабля в любой момент, особенно если имел на него зуб. Целые годы я оставался молодым сварщиком и должен был лазить по этому дну <…> просто потому, что старшего товарища, который имел более крепкую позицию, нельзя было так легко туда столкнуть. Приходилось работать годами ради более высокой квалификации, чтобы появилась возможность застолбить за собой у мастера лучшую работу. Но не через повышение квалификации, а каким-то иным способом. Например, при помощи бутылки, какой-нибудь халтуры <…> Лишь бы снова не лезть на дно, не травиться, не гореть <…> Пневмокониоз не признавали болезнью. А ведь любой из нас после восьми часов работы выходил, как говорится, с рудником в носу. Если восемь часов вдыхать этот дым, он будет влиять на легкие. Но пневмокониоз не признавали профессиональной болезнью <…>»[777]. Рабочие, помнившие времена Берута, негодовали: «Раньше я не мог критиковать министра или правительство, зато мог критиковать директора или мастера. Теперь я могу критиковать правительство или министра, но за критику директора или мастера меня могут уволить»[778].
