«Провидник» указал им глазами на дверь. Оба вышли из вагона. Рогойский вновь потянулся к бутылке, отпил два-три глотка, сделал на стекле ногтем отметку и протянул бутылку украинцу. Тот вытер влажные руки об огромные алые шаровары, заправленные в голенища сапог и ниспадающие на них обильными складками, приставил бутыль ко рту, откинулся назад и сделал несколько глотков, отчего в глотке у него загудело.
Рогойский открыл глаза. Приближался вечер, застилающий солнце облачками осенней дымки. Рогойский посмотрел на небо, висевшее низко и скорей белое, чем голубое. Оно напомнило ему затянутый паутиной потолок в том самом хлеву, где он прошлой ночью нашел себе столь дивное пристанище.
Он ощущал невероятную близость неба, пшеничного поля, дубравы. Все было и рядом, и одновременно в нем самом. Он был напоен терпким, дымным запахом, идущим от поля. Лежа на остывающей уже земле, полузакрыв глаза, откинув набок голову, он не чувствовал грани между собой и тем, что его окружает, например дубом, под которым расположился, зайчонком, который прыгал по тропке. Легкое дуновение, первое за весь день, принесло прохладу и запах гниющей древесины. Он приподнялся на локте и, вертя между пальцами стройный стебелек с филигранно вырезанным листком, вгляделся в линию горизонта.
Несколько дней тому назад он встретился с женщиной лет двадцати пяти — у нее были красивые узкие ладони с длинными, тонкими пальцами. Как ловко она манипулировала динамитными шашками, нацепленными гроздьями на проволоку! Они вдвоем подорвали мост, склад боеприпасов и несколько зданий, о назначении которых ничего не знали.
Она ослабла от месячных и два дня ничего не ела. И голод, и нездоровье переносила с трудом. Потом они продрались сквозь красный кордон, что совсем не гарантировало безопасности. В какой-то деревне он раздобыл черного хлеба и луковицу, уговорил ее поесть. С трудом проглотила она два куска, и тут же ее вырвало. А он поел и ощутил, что подкрепился. Полдня они шли пешком и остановились в какой-то странной лачуге на опушке соснового бора. У женщины подскочила вдруг температура, началось кровотечение, утром температура спала, она почувствовала себя лучше, но начались рези в животе. Днем опять повторилось кровотечение, обильное, сильнее предыдущего, и женщина умерла. Но он жил. Оставив ее тело на растерзание лисицам и одичавшим собакам, двинулся дальше один. Его хотел прирезать старый тощий мужик из категории тех достойных поселян, что жаждут в первую очередь часов, костюма и штиблет, но он опередил его.
Потом он приворожил гайдамака, напоил до бесчувствия и пристрелил, оставив без брюк в сошедшем с рельсов вагончике. Совсем недавно, двумя или тремя часами ранее, он пробирался в некошеных хлебах, съел арбуз, вдыхал терпкий запах леса, погрелся на ласковом солнышке, а теперь, вечером, его окутал туман, днем на него посматривала куропатка, кто знает, может, все еще посматривает.
Где-то в середине октября особый отряд батьки Махно, давно уже оторвавшийся от своей родной армии и насчитывающий что-то около трех тысяч клинков, все на отличных лошадях, без артиллерии, обоза и даже без тачанок, под водительством бывшего акушера из Белой Церкви Семена Чорда настиг после двухнедельного преследования большевистский полк имени Красного пролетариата Харьковского паровозного депо и истребил его мастерски и жестоко. Не спасся никто, тех, кого схватили живьем, разорвали лошадьми, прибили к заборам, ободрали до мяса, сожгли на кострах. Отчего так произошло — неизвестно. Не мог понять этого и сам батька, которому по природе многое дано было понять и который не сторонился всяких фантасмагорических затей и безумств. Происшедшее носило иррациональный характер. Началось с того, что кудлатый, налитой салом, немолодой уже хохол, ехавший следом за Чордом, насвистывая «Севастопольский вальс», заметил следы лошадиных копыт и глубокую колею, а чуть дальше — едва видимые, почти смытые дождем отпечатки человеческих ног. Ткнув толстым, распухшим пальцем, он пробурчал:
— Красные!
— Белые! — как эхо отозвался Чорд, который, кстати сказать, мог даже не заметить этих неожиданных и смутно обозначенных следов, пересекших им дорогу, поскольку был занят изучением содержимого свисающего с его седла замшевого мешочка.
— Красные! — повторил хохол, хотя то место, где отпечатались следы, осталось метрах в пятнадцати позади. — Прошли дня два-три назад!
— Белые! — повторил Чорд, поднял голову и глянул на товарища сквозь заляпанные пальцами стекла очков с табачными крошками, налипшими на проволочную оправу. Затем добавил, придержав коня: — Однако не повредит проверить!
