Граната зашипела, прокатилась еще несколько метров по желтой мокрой траве и ухнула, обдав фонтаном земли с десяток людей, замерших между подбитой английской танкеткой с раскуроченной гусеницей и баррикадой из досок, дышл, ящиков с надписью «Corned beef»[7] и обломков забора. Из-за баррикады ударил пулемет. Стрекотание вновь прервала мортира, шарахнув откуда-то из-за пологого холма, метрах в ста правее. И тут же из дубравы посыпались скрюченные фигурки в матросских бушлатах нараспашку, двухцветные ленточки развевались на ветру. Из-за баррикады кто-то в ярости проорал:
— Идите, идите сюда, красные ублюдки, сыщется для вас и молитвенничек, и брошюрка, трепаная ваша мать! — после чего очереди из двух пулеметов прижали морячков к, земле.
Рогойский отодвинул какой-то узел, упершись винтовкой в шкворень перевернутой вверх колесами повозки, ждал конца очереди и внимательно целился. Откуда-то сзади примчалась галопом тачанка, обдав его грязью. Высокий мужчина подбежал, горбясь, и прошептал, словно сообщая тайну и опасаясь, что все по ту и по эту сторону баррикады попытаются, навострив уши, ее услышать:
— Я приготовил лошадей, думаю, пора сматываться.
Рогойский ничего не ответил, старательно целясь в поднимавшихся с земли матросов. Выстрел оказался метким, краснофлотец согнулся пополам, пробежал еще несколько шагов и рухнул.
— Второй, — буркнул Рогойский, перезаряжая.
Вновь из-за соседнего холма ударила мортира, и вновь фонтаны земли и грязи, клочья дернины осыпали обороняющихся. На этот раз не все отряхнулись — кое-кто неподвижно распластался ничком, а один, с вырванным куском мяса в спине, с обнаженными ребрами, пополз на локтях и коленях в сторону повозок.
— Неужто никому не совладать с этим дьяволом? — простонали рядом.
Старший офицер в забрызганной грязью большой не по росту шинели поднялся на колени и, повернув назад бледное лицо, крикнул:
— Абраков, Познацкий!
Двое похожих друг на друга юношей, которые, казалось, были не только братьями, но и близнецами, подбежали, согнувшись. Офицер указал рукой на холм, из-за которого била мортира. Юноши кивнули и, засовывая гранаты за туго затянутый и без того пояс, поспешно и вместе с тем с предосторожностями поползли в направлении вражеской огневой точки. Красные, которых то и дело вжимали в землю пулеметные очереди, продвигались тем не менее вперед, и от баррикады и повозок их первые ряды отделяло теперь не более двухсот шагов. Из дубравы меж тем сыпались все новые фигурки, формируя шеренги, приближаясь перебежками.
— Третий, — отозвался Рогойский на новое предложение Сейкена.
Слева примчалась на рысях кавалькада всадников с генералом во главе, который сидел в седле слегка набок, сливаясь с лошадью в единое целое.
— Полковник Бабкин, — прокричал он, — чего вы, черт вас дери, тут застряли? Немедленно отходите! — и круто повернул коня, выбросив вверх для равновесия правую руку со свисающей с кисти нагайкой.
Вслед за всадниками, которые, мчась во весь опор, исчезли в жерле насупленного предвечерья, пролетело еще четыре тачанки. Одна из них остановилась, и молодой офицер с длинными льняными волосами, развевающимися на ветру, заверещал:
— Сматываться, господа, сматываться! Тут вы уже ничего не дождетесь! Могу обеспечить только отход. — И рассмеялся, обнажив черные зубы, отчего голова его сделалась похожа на голову насекомого.
— Назаров прав, — зашипел Сейкен. — Это уже не геройство, это дурь, это…
Но его речь покрыло стрекотание пулеметов, полоснувших по первой шеренге красных. Теперь и те ответили выстрелами. Секунду спустя вскочили и, поддержанные огнем второй линии, пробежали несколько метров.
— Давай ленту! — крикнул темноголовый красавец в коротком полушубке, отведя назад одну руку и любовно поглаживая другой ствол пулемета.
— Последняя, — предупредил человек с окровавленной повязкой на голове, подавая ему хрустящую змею патронной ленты, — последняя, Митька!
Мортира ухнула еще разок, но затем умолкла, и на баррикаду вернулся один из юношей, заливаясь истерическим смехом, перешедшим в долгое страстное детское рыдание.
Рогойский повернулся на бок, сунул руку в карман шинели и извлек портсигар. Открыл, подсунул Сейкену.
— Хватит паясничать! — рявкнул Сейкен. Приблизил свое лицо к лицу Рогойского и сказал: — У меня две добрых лошади, их сторожит Ефимыч. Накормленные, напоенные, оседланные, полверсты отсюда, в рощице, у ручейка. Послезавтра будем в порту. Это не дезертирство, это веление разума.
