Старик, не глядя на него, указал головой на разложенное уже откидное сиденье напротив. Адъютант подобрал с земли портсигар, платок и перочинный нож, вскочил в автомобиль и, хлопнув дверцей, так же как и перед этим, вытянутыми вперед пальцами ткнул в широкую спину шофера. Тот выжал сцепление, дал газ, колеса забуксовали на скользкой земле. Автомобиль дернулся, как взбодренный нагайкой конь, и, сползая то влево, то вправо, утопая по спицы в густой жиже, покатился вперед.
Рогойский расселся на мягком сиденье и вытянул ноги, удивленный вместимостью автомобиля. Бездумный взгляд скользил по элегантной отделке машины, отмечая про себя поистине артистическое искусство, с каким были выполнены детали. Он чувствовал себя прилично, только мучил холод, и потому он то и дело запахивал мокрую шинель, которая, по-видимому, растянулась, впитав влагу, потому что полы все больше заходили друг за друга.
В голове шумело, но это ему не докучало, напротив, напоминало приятное похмелье, как легкость и слабое помрачение после бутылки шабли.
Адъютант оказался веселым парнем и говоруном, но то, о чем он болтал, было столь далеко от жизни, что действовало на нервы. Приятный тембр голоса, живые и вместе с тем сдержанные движения, умный взгляд голубых глаз из-за очков — все в хорошем тоне, все естественно, без пафоса и без цинизма, деланного или настоящего. Это было неразрывно связано с поездкой, как рокот мотора, как свист воздуха.
Генерал абсолютно не реагировал на слова молодого человека, тем не менее они его, вероятно, не раздражали, как, впрочем, и не вызывали интереса. В какой-то момент офицерик наклонился к Рогойскому и спросил громко, в расчете на то, что услышит генерал, а движение тела означало, что вопрос предназначается одному только майору, а вовсе не генералу, но при этом вежливость и правила приличия требовали, чтоб разговор не был доверительным:
— Вы, вероятно, полагаете, что первую же ночь в Париже я проведу в объятиях какой-нибудь мидинетки, а то и просто в борделе, правда?
— В самом деле, я так и решил, обдумывая эту проблему, — ответил, поразмыслив, Рогойский.
— О нет! — воскликнул офицерик. — Ничего подобного!
— В самом деле? А мне казалось, что вы из тех, кто не сторонится женщин, чтоб не сказать больше.
— Разумеется, тут вы правы, но дело не в моем отношении к женщинам, а в том, как я проведу первую ночь в Париже.
— Крайне любопытно, как вы ее проведете, — проговорил Рогойский, запахивая на себе шинель.
— А вот представьте себе, просижу на бульварах у Сены, просто так, на скамейке.
— Один?
— Абсолютно один.
— Всю ночь?
— Ну разумеется. От заката до рассвета. В декабрьском парижском тумане, в этой сырости, в которой человек чувствует себя так, словно купается в холодной воде. Тишина, покой, никто в вас не стреляет, никто не бросает бомб, не пытается зарубить шашкой. А утром, где-то около шести, пойду в одно из этих маленьких кафе, где заваривают крепкий ароматный кофе и подают горячие булочки.
Рогойский закрыл глаза. Офицер замолк, но чувствовалось, что ненадолго, что его мысль упорно работала, выискивая в лабиринтах памяти какую-нибудь новую тему, чтоб тут же ее прополоскать в обаятельных волнах красноречия и дилетантизма.
Местность стала меняться, близ дороги замелькали заросли и кусты, в отдалении маячили высокие курганы, автомобиль без ощутимых усилий преодолевал теперь небольшие подъемы. Но ни привлекательности, ни радости в пейзаже не было. Все зависело от света, вернее, от отсутствия света. Низко висело свинцовое небо, и казалось, вот-вот пойдет дождь. Окрестность была пустынна, уже долгое время на горизонте ни малейших признаков жилья. Это действовало угнетающе. В какой-то момент, за гребнем холма, шофер остановил машину и влил в бак содержимое двух больших бидонов, которые он извлек из-под дорожного кофра. Офицерик предложил генералу совершить небольшой моцион, чтоб поразмять кости, но встретил такой взгляд, словно это было равносильно приглашению побарахтаться в пруду или вываляться в луже.
Едва машина тронулась, Рогойский приоткрыл глаза и проговорил так тихо, что офицерику, чтобы услышать, пришлось вновь наклониться к нему:
— Знаете, я размышлял над тем, что вы сказали, и считаю: осуществить полностью это невозможно. Ваш замысел не совсем реален.
— Это почему же?
— Опасаюсь, что в шесть, — пробурчал Рогойский, — булочек еще не бывает. Булочки появляются позднее, где-то около семи-восьми, а то и в девять.
— Вы уверены? — забеспокоился офицерик.
— Мне не доводилось бывать в Париже, — пояснил Рогойский, — но где-то я читал, что выпечка появляется там поздно, к примеру позже, чем в Лондоне.
— Зато она лучше, — махнул рукой офицерик, и неуверенность перемешалась с надеждой.
