Без конца дымили сигарами и папиросами. Звучала музыка, то бравурная, то меланхолическая, веселая и печальная, оркестранты подлаживались под настроение публики. Чаще всего просили «Севастопольский вальс» и тут же, как бы для контраста, фокстрот, завезенный английскими моряками, где простенькая мелодия шла об руку с бесхитростными словами: «Ах, малышка Мегги, рыженькая свинка…»
Выпив около десяти поданный в постель кофе, Рогойский валялся обычно до полудня, чтоб оттянуть момент вставания. (Клопы с рассветом унимались.) Потом долго возился с утренним туалетом и где-то после двенадцати выходил в город, с тем чтоб вернуться поздно вечером или ночью. Десять-двенадцать часов между уходом и возвращением тратились на изыскание — теоретическое — какой-либо возможности выбраться из города. Минуя ежедневно ларек, где хорошенькая девушка, то ли цыганка, то ли евреечка, предлагала ему купить соленых орешков, он лишь улыбался, но не покупал, внутренне призывая себя приступить к действию: отправиться в порт или по крайней мере в контору каботажного плавания черноморского пароходства, функционирующего, признаться, чисто символически. Пройдя десяток-другой шагов, он возле какого-то мрачного дома сворачивал влево, на улицу, ведшую в верхнюю часть города и потому направленную в глубь страны, а не за ее пределы. Потом, до самого вечера, шатался без цели, рассматривал витрины, заглядывал в кафе и рестораны, где заказывал что-нибудь подешевле, а то и вовсе ничего не заказывал, наблюдая, как это делают другие. И люди, и их поступки были ему любопытны. Он ловил обрывки разговоров. Вслушивался в споры, в дискуссии, в смех, в плач, хотя последнее случалось редко. Сумма денег, которой он располагал, точнее, набор вещей, которые можно было менять на еду, табак и услуги, и без того малый, катастрофически таял. Впрочем, предметом торговли было все, начиная с прелых портянок и кончая брильянтовыми колье. Часы в латунном корпусе обеспечили ему не такие уж дурные обеды в портовом кабачке. Гостиницу он оплатил заранее единственным ценным предметом, который имел, — золотым австрийским гульденом.
Он понимал: время работает не на него, причиной тут и отсутствие денег, и красные, которые, надо полагать, еще до зимы возьмут город. Но ничего не предпринимал, чтобы покинуть Одессу. Точно так же как и все эти пришлые люди, запрудившие улицы, захватившие гостиницы, занявшие рестораны и трактиры. Для них ход времени был еще менее благоприятен, но они поступали так, словно все было наоборот. Каждый твердил про отъезд, но немногие покидали город. Ждали. Сначала высадки союзников, теперь — когда прибудет «Фальмут». Из уст в уста бежала весть об английском лайнере, который вошел уже якобы в Черное море. Длиной с полверсты, высотища — как новгородский собор. Девятьсот кают и две тысячи мест в трюме. Восемь оркестров дуют без перерыва, в четыре смены. На верхней палубе — тысяча шезлонгов, на нижней — теннисные корты, бассейн с подогретой водой, крикет и кегли. Всякий, кто слушал или рассказывал, был убежден: «Фальмут» и в самом деле прошел Босфор, вскоре прозвучит его колокол и так или иначе все устроится. Ибо в случае необходимости судно совершит два или три рейса. Рогойский не верил в «Фальмут», но тоже ждал и в бессонные ночи, поедаемый клопами, рисовал в своем воображении подробности путешествия на комфортабельном лайнере, он уже ощущал запах лаванды от накрахмаленных простынь, и ему мерещились безвкусные овсяные хлопья на завтрак.
К концу второй недели он выиграл в кости у какого-то биндюжника, обедающего в том же самом трактире, двадцатипятирублевую серебряную монету и решил потратить ее на хороший ресторан с музыкой. Выбрал один из самых элегантных, расположенный внизу, возле парка. Часов около девяти вошел в набитый людьми зал, похожий величиной и простотой интерьера на манеж. Обширность ресторана поразила его до такой степени, что, замерев на своих, как обычно, слегка раскоряченных, кривоватых ногах, он уже раздумывал, не смотаться ли отсюда прочь и не попросить ли обратно деньги за входной билет, но, повернув голову, краешком глаза заметил раздвижные двери, а в глубине — уютный полумрак и жужжание голосов. Он направился туда. В ноздри ударил жаркий, если не сказать — спертый, воздух, секунд через пятнадцать он освоился.
Этот круглый зал был намного меньше и ниже первого. Стены увешаны яркими по колориту, дерзкими, приковывающими взор своей хищностью картинами с изображенными на них невиданной стройности женщинами и мужчинами с едва обозначенными признаками пола. Все были обнажены, все схвачены в движении, в прыжке, в беге, исполнены экспрессии, повернуты друг к другу одинаковыми треугольными лицами с миндалевидными глазами. Чем-то они напоминали святых с картин Эль Греко. Только у этих лица были плоские, холодно-равнодушные, не выражающие никаких чувств, хотя их руки, ноги, тела, по-осиному тонкие, были одержимы страстью.
