— Моя частная собственность, — ответил офицерик.
— Я должен удостовериться в этом, таковы мои обязанности, — сказал, как бы оправдываясь, подъесаул. — Документы при вас?
— Да. Реквизиция оформлена распиской. Вот только, боюсь, она уже просрочена.
— Разрешите взглянуть.
Офицерик протянул небольшого формата конверт из плотной бумаги. Казаки сидели в седлах разморенные и осовевшие. Один даже задремал, и фуражка съехала ему на нос.
— Благодарю. — Подъесаул вернул квитанцию и вежливо добавил: — Я отмечу еще модель и номер машины. Это «ланча»?
— Да.
— Благодарю, — повторил казачий офицер, обращаясь на этот раз исключительно к генералу, козырнул и, неуклюжим рывком поправив седло, взгромоздился на лошадь.
Когда они, въехав в город, остановились перед огромным серым зданием с нарядным фасадом, наступил уже вечер. Окна были безжизненно-темные. У главного подъезда группка солдат резалась в карты. Они не обратили внимания на подъехавший автомобиль и пропустили мимо ушей ругательства, которыми их наградил офицерик. Шофер посигналил, но из здания так никто и не вышел. Адъютант взбежал по ступеням, и солдаты пропустили его, не потребовав документов, они равнодушно расступились, и было совершенно ясно, что, кроме картонной коробки, служившей им столиком, их ничто не волнует.
Вскоре адъютант вернулся вместе с суетливым толстячком в тужурке с прилепленными к черепу бриллиантином черными волосами и высоким небритым мужчиной в светлом летнем костюме и наброшенной на плечи солдатской шинели. Толстячок подхватил генерала под локоть и, что-то ему втолковывая, повел в темнеющее нутро дома.
Мужчина в шинели остался, с интересом разглядывая великолепную машину. Рогойский, прощаясь с офицериком, осведомился, с кем имел честь совершить столь приятное путешествие.
— Камцев, — ответил ему офицерик.
— А фамилия генерала, если, конечно, это не тайна?
— Теперь уже, пожалуй, нет. — Адъютант заколебался. — А почему вы спрашиваете?
— Да так, — сказал Рогойский и усмехнулся.
— Начальник штаба Добровольческой армии генерал Романовский.
— Ах вот оно что, — пробурчал Рогойский и добавил: — Приятно было с вами познакомиться, Камцев.
— Взаимно, — бросил офицерик, вновь натягивая перчатку. — Удачи, господин майор.
Рогойский кивнул и, поплотней запахнувшись в шинель, поскольку с моря шел холодный, влажный ветер, двинулся вперед по широкой и грязной улице.
Две недели он проторчал в городе, выискивая или, скорее, выжидая возможности покинуть Россию. Он снял чердачок в одном из домов на главной улице, но там было холодно, если дул ветер, а дул он ежедневно, и сыро, потому что текла крыша. Дня через три он перебрался в дрянную гостиницу возле порта, где на серой, недостиранной простыне он ночами валялся без сна по причине докучавших ему клопов, которые покрывали ее красными пятнышками, испуская при этом ужасающий смрад, прилипчивый и мерзкий. Днем в гостинице стояла вонь от бараньего сала, на котором в ресторане готовили месиво из риса, гадкое по виду и по вкусу, но с изысканным названием «risotto à la duke of Edinburgh»[8].
Гостиница была блеклая и унылая, с тем убийственно холодным зловонием, когда разные запахи — кухонные, клопиный, табачный — зависают в воздухе плотными пластами. Серым и унылым был также район порта, а люди, живущие, здесь в жалких норах, походили, скорее, на копошащихся червей. Рогойский, который неплохо знал Россию, не предполагал, что в этой стране существуют такие регионы мерзости и запустения.
Впрочем, город, в особенности в центре, в восточной своей части, представлялся сверкающей витриной великой империи, и трудно было себе представить, что империи больше нет, а в витрине — лампы, которые выключили, и свечи, которые задули. Склады ломились от товаров, колониальные лавки, визитная карточка города, торговали как в старые добрые времена, не было отбою от покупателей. В ресторанах подавали изысканные блюда и не менее изысканные напитки, которые пользовались, заметим, небывалым спросом. Заказывали охлажденную водку с инеем на горлышках бутылок и английский портвейн комнатной температуры. Шотландский виски и французское шампанское. В уютные, с мраморным полом залы, покрытые роскошными коврами, въезжали тележки, уставленные батареями белых и красных вин — с Кавказа и из Молдавии, из Италии и из Германии, — и все это под аккомпанемент веселых и интересных разговоров, и лишь их торопливость, не позволяющая задумываться над вопросами и ответами, их нервозность, несвойственная этой нации, но придающая речам изысканность и легкость, свидетельствовали о порочности ситуации. Женщины, которые здесь, в калейдоскопе фраков и мундиров, были в меньшинстве, сияли красотой, изяществом или драгоценностями — старинными, не имеющими цены.
